Несколько лет назад написала вычурную вещицу — очерк про Ирину Пивоварову, в котором весьма волюнтаристски (как тогда казалось) сопоставляю ее с Татьяной Глебовой.

И вот сейчас читаю у Павла Зальцмана про Глебову: «Вещи Татьяны Николаевны, на этот раз ее знакомые сочетания, внешне злые и очень недурные, особенно по цвету, с обычной гадливостью, но и отсутствие брезгливости» — поэтический комментатор блокадных воспоминаний Зальцмана Полина Барскова особливо выделяет это разграничение, эти градиенты категорий. Гадливость, но не брезгливость.

И странным образом именно гадливость без брезгливости Ирины Пивоваровой стали одним из лейтмотивов моей безделицы. А как иначе говорить о ее «Круглом окне», в котором описание супа приготовленного соседями вымораживает и выворачивает сильнее даже без детализированного описания? Запах подмышек мужа, девичья копрофагия, письма Сталину в школьной уборной — все это без личного отторжения и без чрезмерно кокетливого эпатажа, но с художническим смакованием фактуры.

В Глебовой такое разглядеть сложнее, но вот Зальцман углядел — и сложилось. Впрочем, это первые послеблокадные вещи. Потом появятся более спокойные, якобы пасторальные. Позже она вдруг начнет очерковой манерой выписывать Ораниенбаум — скальпелем вырезать на теле бумаги воспоминания о старом веке. Паталагоанатомическая версия мирискусников.

«Голова» Ирина Пивоварова, 1977 / Татьяна Глебова, «В концерте», 1930