Записки на манжетах

– Ты видал нашего гостя? – тихо прошипел хозяин; лицо его утратило дружелюбие, и в полумраке казалось страшной маской.
– Ну? – вновь зевнул парень, за что получил бодрящую оплеуху.
– Это священник, балда! – окрик мог прозвучать слишком громко, поэтому хозяин вжал голову в костлявые плечи и прислушался; ничего. – Как на зло, я еле стою на ногах и дьявольски хочу спать.
Сжав тонкие губы, он нахмурился в размышлениях. Перебрав ворох идей, он обернулся к своему товарищу и сурово начал:
– Ты видел его сумку?
– Ага.
– Должно быть, он спасается от синих и унес с собой все, что только смог.
Парень многоумно закивал, хотя на его лбу четко читалось непонимание.
– Там ценности, золото, серебро, – снисходительно пояснил хозяин, подавив злость.
– А, ясно, – протянул тот и снова кивнул. <...>
– Значит так, слушай мою команду. Я иду спать. А ты идёшь, спаиваешь старика, берешь его золото и выпроваживаешь его к чертовой матери. Ясно? Тибо, повтори задание.
– Ты идёшь спать, а я краду мешок.

– Только что к нам пожаловала женщина, она шла прямиком из Нанта, – начал Бернарден, возвращая себе спокойствие. – Нант захвачен мятежниками, они терроризируют население и убивают священников. <...>
– Где та женщина? – первым нарушил молчание Франсуа.
– Она пошла обратно. Я не смог ее остановить.
– Вырвавшись из лона смерти, пройдя такой путь, она добровольно вернулась туда, откуда каждый хотел бы бежать?
– У нее там ребенок.
Франсуа почтенно склонил голову:
– Она лучше любого из нас.

– А тебе, братец, не известно, что нужно помогать людям, а не оставлять их умирать за стенами монастыря? Я думаю, убийство – больший грех, чем мои прогулки. Что там говорится про бревно в глазу брата? Не важно, – Ноэль усмехнулся и обошел монаха стороной, боясь быть схваченым.
Только спустя несколько шагов он осознал, что за ним нет погони и обернулся. Удар совести поразил его: Бернарден без движения стоял на том же месте, опустив тяжёлую голову, укрытую капюшоном. Снежные хлопья ложились на его плечи, будто то не живой человек, а статуя.

– Мне кажется, достаточно будет и одного добровольца.
– Кто-то один должен пойти на смерть? – с волнением переспросил Антуан.
Сезар обвел тревожным взглядом братию, выступая вперёд.
– Кто же захочет пойти?..
Не дав ему договорить, Франсуа уверенно заявил:
– Я пойду.

Мечта и надежда – меж ними мало разницы, и их обеих нельзя терять. Помните, что было с героем Данте, когда он утратил надежду? Его провели по аду, чтоб он заново смог ее обрести. Так что же будет с миром, если люди перестанут мечтать? Вероятно, он превратится в ад.

– Конечно, – еле слышно бормотал он поздно ночью. – Ему не нужны такие, как я. Он правильно сделал, что меня бросил. Я подонок, я зверь. Для меня не существует доброты. Пусть он уезжает… – а в мыслях неотступно твердил: «пусть он вернётся…»

– В нашем обществе основной удар падает на простого рабочего: он трудится день и ночь, может, чтоб прокормить семью, может, чтоб выжить самому, он порой жертвует своим здоровьем, а некоторые – и жизнью. Он может быть малограмотен – его обманывают, он старается – его используют, он теряет силы – его вышвыривают. Он – всего лишь инструмент, расходный материал. Его жизнь ничего не стоит, он живёт не за чем-то, а вопреки. Голодают, страдают и загнивают те, кто оставлен во мраке нашего общества. Не ужасно ли, что среди нас, цивилизованных людей, есть отверженные? Я борюсь за них. Сейчас большинство рабочих ещё не осознают ничего, некоторые даже поддерживают своих тиранов; это можно исправить просвещением. Но однажды они воспрянут, и я здесь для того, чтоб их глас не был прерван пулей. Хоть на сей момент и нет сообщества, с коим бы я полностью бы сошёлся во мнениях, я братаюсь с вами.
– Твои слова звучат красиво и складно, но не находишь ли ты свои мечты идеализмом?
– Однако чем плох идеализм? Если не будет ни одного человека, который верит в лучшее будущее, ничего не изменится или станет хуже. Идеалисты сегодняшнего дня — это заря дня завтрашнего.

– Вы ошибаетесь, я тот ещё негодяй. Как вы думаете, почему я здесь? Я ведь обокрал этого святошу. Ужасный я человек.
– Нет-нет, – печально покачал златокудрой головой виконт. – Я знаю, что ты здесь по ошибке. Я правда всё знаю.
– Жаль, что этого не знает король.

Филантроп находится с арестантами в колонии, разделяя с ними тяготы, покупая им дополнительную еду; он спит с ними на соломе, исповедовует виновных, заступается за них перед властями. Наступают тяжелые времена – он рядом: если заключенный отправлен на порку, он идет с ним; он держит его за руки, когда тюремный надзиратель сильными ударами кувалды заклепывает железные ошейники и наручники; филантроп присутствует везде с самого начала: когда «цепь» отправляется в Брест, Рошфор или Тулон, он следует за ней – молчаливый призрак свободы среди похороненных заживо. Сострадание – крест, который он сколотил себе сам.

Можете ли вы написать слова песни, которую заключенные смогут петь все вместе? Понимаете, эту песню не должны запретить эсэсовцы. Она должна быть о нашем лагере и о наших семьях, оставшихся дома.

Наказанию подвергались все: и те, кто не знал слов песни, и те, кто пел слишком тихо, и те, кто пел громко. Эсесовцы жестоко избивали всех.

Не томись тоской бесплодной,
Ведь не вечен снег зимы,
Будет родина свободной,
Будем с ней свободны мы...

С каждым куплетом припев звучал все громче, а заключительный куплет пел уже весь зал, даже эсэсовцы, которые приехали вместе со своими командирами. Казалось, что они тоже ощущали себя "солдатами болот". Со словами "И бросим мы лопаты/ Болотные солдаты/Прочь, в торф", эти шестнадцать певцов воткнули свои лопаты в песок и ушли со сцены. Они оставили свои лопаты, торчащими из земли, словно кладбищенские кресты.

Его очень скоро захватили музыка и литература; они привили ему идеализм и долю романтизма. Для полной картины романтика ему недоставало полюбить кого-нибудь, но Клод был еще слишком мал: его сердце хаотично любило весь мир.
Душа его пела, как первая весенняя птичка.