Мое развлечение на лето: подготовка к написанию диссертации о теодицее в процедурных системах. Я хочу собрать разные модели теодицеи и составить типологию, которую потом можно применять к интерактивным творческим формам. Просто удивительно, что Свято-Тихоновский университет дал возможность защитить эту диссертацию на потоке религиозной философии.

Так вот, за последние несколько месяцев я подсознательно стал перекладывать на авторские модели теодицеи совершенно все, с чем соприкасаюсь - книги, кино, игры. И это довольно увлекательный процесс, но время от времени случаются неожиданные открытия, ломающие мое изначальное представление о каких-то вещах, которые раньше мне казались либо суперпростыми, либо вообще не требующими дополнительных пояснений. Вот один пример.

Собираюсь на выходных посмотреть Evil Dead Burn, а до это - пересмотреть Evil Dead Rise, который как раз подвернулась возможность приобрести на UHD-блюре (к вопросу о том, что киноиндустрия на дисках умерла, ага). И если раньше я видел в этом ковидный апарт-хоррор, то сейчас меня привлекли характеристики дедайтов и конкретно Элли.

Мифология Рэйми представляет собой вольную месопотамскую стилизацию с кандарийским демоном, заклинаниями и ритуальным кинжалом. Одержимость здесь выглядит не как христианское, теологическое “событие”, требующее священника и экзорцизма, а как вторжение безличной стихии: зла леса, тумана, чего угодно.

При этом зло проникает в мир через произнесенное слово, но и в этом тоже почти ничего нет от христианства. Запись действует независимо от намерений слушателя. Это инверсия сакрального слова - заклинание не описывает событие, а совершает его. Такая механика плохо укладывается в теодицею свободной воли, потому что герои страдают не вследствие осознаного нравственного выбора (свободная воля вообще не является источником зла - зло онтологически предшествует любому выбору).

Дедайт страшен тем, что, как правило, это одержимый близкий. Он сохраняет лицо, голос, воспоминания и знание интимных слабостей жертвы, и превращает знания в инструменты издевательства. Как Unheimlich Фрейда: тело сохраняет облик близкого, но личности в нем уже нет. Во втором фильме граница между своим и чужим проходит внутри самого героя: его рука обретает автономную злую волю. Здесь жуткое переходит в абъекцию Кристевой - тело перестает быть надежной оболочкой субъекта, не принадлежит ни жизни, ни смерти, ни «я», ни внешнему миру.

Элли становится особенно заметным дедайтом. Фильм показывает ее материнство как повседневный труд: она не идеализированная мать, а уставший человек, который одновременно должен обеспечивать детей, поддерживать порядок и изображать уверенность. Одержимость не создает противоположность Элли с нуля. Она захватывает уже существующее напряжение: страх матери не справиться, усталость от ответственности, обиду на бросивших ее людей. Дедайт превращает подавленное раздражение в очень убедительную подделку под Элли. Это мне кажется важным: никто не говорит, что внутри каждой матери скрывается желание расправиться с детьми. Напротив, демон паразитирует на том, насколько хорошо дети знают материнский голос и насколько беспрекословно привыкли ему доверять. Для этого Кронин оставляет в облике Элли-дедайта сильно больше человеческого, чем в других фильмах: полностью белые глаза уничтожили бы возможность обмена взглядами и психологической игры. Элли не выглядит “ожившим” трупом. За ее разложением все время мелькает узнаваемый человек, чтобы дети не могли окончательно отделить воплощенное зло от матери. Помните сцену у входной двери? Она работает на самых разных уровнях доверия. Элли оказывается снаружи квартиры, а дети - внутри: мать, традиционно охраняющая границу дома, сама становится тем, от чего надо защищаться.

На примере Элли мне стало вдруг совершенно очевидно, что Evil Dead существует вообще без попытки рефлексии о теодицее. Зло здесь не является справедливым наказанием, испытанием веры или необходимой частью высшего замысла. Оно не выбирает виновных, не восстанавливает моральный порядок и не производит благо, которое могло бы оправдать страдание. Оно возникает раньше вины, поражает случайных людей и особенно охотно использует любовь, память и родство.

Поэтому мир Evil Dead устроен как антитеодицея: страдание в нем нельзя примирить с разумным и благим миропорядком. Любая попытка объяснить его оказывается слабее самого зрелища.