У султана почти классическое нарциссическое расстройство личности, которое со временем лишь усугубляется. Все признаки налицо.

Итак, нарцисс на вершине власти. Почему это страшно.
Как и всякий человек с нарциссическим расстройством, Сулейман жаждет восхищения. У него невероятно высока потребность в возвеличивании себя, как человека и правителя. И жажда прославления своих деяний.
Сулейман буквально живёт восхищением. Ему мало быть просто султаном — он хочет быть великим, непревзойдённым, бесподобным. Каждая его победа, каждая строка стиха, каждый новый закон — это способ получить очередную порцию обожания. Это — его воздух для дыхания, хлеб его жизни. Основа его мироощущения.
Он окружает себя льстецами, а тех, кто осмеливается не восторгаться его деяниями, ждёт немилость. Вспомним, как он реагирует на критику или даже на недостаточное, по его мнению, почтение: гнев, обида, желание немедленно доказать своё превосходство. Даже с любимыми женщинами он таков. Вспомним, как султан реагировал на поступки Хюррем, когда она пыталась отстоять свои границы: игнор, ссылка. Детей отнять, мятежницу с глаз долой.

Ещё одна черта нарцисса — грандиозное самомнение. «Я — тень Бога на Земле». Постулат совпадает с основными положениями веры, конечно. Но, накладываясь на определённые черты личности, такое гипертрофированное самомнение, становится пугающим.
Тот случай, когда искренняя вера в собственную исключительность порождает жестокость. Жестокость невероятную даже по меркам того непростого времени. Сулейман уверен: султан — не просто правитель, а наместник Бога, чья воля равна божественной.

Шестнадцатый век — время суровое. Ценность человеческой жизни равна нулю. Тут целый комплекс исторических и религиозных особенностей, но головы рубят с лёгкостью необыкновенной.
Сулейман искренне верит, что он может вершить суд и расправу по личному усмотрению, опираясь лишь на собственное мнение. Эта вера позволяет ему оправдывать любые поступки: казни братьев и сыновей, предательство друзей, уничтожение целых родов. В его картине мира он стоит над моралью и законом. Когда он отправляет на смерть своего лучшего друга Ибрагима-пашу или собственного сына Мустафу, вначале он даже не испытывает мук совести — он исполняет долг, защищает величие империи и своё собственное.

Человеческие жизни для него — лишь фигуры на шахматной доске.
Потом, задним числом, он горюет и оплакивает близких — но ни капли раскаяния, ни частицы сомнения в том, что он поступил правильно.