Я запрыгнул последним, затянул бронедверь на ручной засов.

В щель успел увидеть, как в борт грузовика воткнулся кумулятивный заряд от ручного гранатомёта — «КамАЗ» наконец занялся рыжим, чадящим костром, полыхнули колёса.

— Газ! Кузмич, рви мосты, сука! — заорал я.

«Тигр» взвыл всеми цилиндрами, заблокировал дифференциалы и юзом, сбивая зеркалом ветки придорожного клёна, вырвался из засады на твёрдый кусок асфальта.

Внутри стоял такой смрад, что выворачивало наизнанку: запах вскрытого кишечника, горелой проводки, пота и сырого железа. Фома лежал на полу, голова запрокинута, Кузмич на ходу держал пальцами катетер в вене на его сгибе, заливая физраствор прямо из пластикового пакета, сжимая его кулаком, чтобы шло быстрее.

— Дышит? — крикнул я, перезаряжая автомат и глядя в триплекс задней двери.

— Дышит... — хрипел Кузмич. — Оба дышат. Только бы до стола дотянуть. Дорога — говно, нас растрясёт к х**м.

Я сидел, опустив ствол в пол. Руки ходили ходуном. Пальцы свело судорогой так, что я не мог разжать кулак — автомат будто прирос к ладони. На коленях остывала чужая кровь, перемешанная с донбасской грязью.

Это не было победой. Мы не взяли высоту, не водрузили флаг, не разбили полк.

Мы просто вырвали из пасти у сырой земли двоих искалеченных мужиков. И когда через двадцать минут в подвале полевого госпиталя хирурги в окровавленных фартуках подхватили носилки с Фомой, а пожилой майор-анестезиолог коротко бросил через плечо: «Жить будут оба, успели, черти», — я вышел на крыльцо, сел прямо на бетонные ступени в ледяную жижу и зарыдал. Без звука, сжимая зубы до треска эмали, глядя, как над разбитым посёлком встаёт ещё один свинцовый, никому не нужный рассвет.