Я видел такое видео на фасаде дома напротив, в этом видео я, Овидий, рассказываю короткую историю о том, что я дочитал текст Егора Зернова «Овидий-роман», где 'Овидий'-актор совершает какие-то акты в тексте или его фигурой совершают. Любовные, письменные, кинорежиссерские, театральные, перформативные, фланерские, видеоигровые и т. п.

Овидий, как мерцающая фигура (такая метамарионетка автора внутри текстовых блоков), воплощает речевые блоки, как правило, рассеченные повторами на несколько линий — нечто сексуальное, нечто вопрошающее и в каждом блоке кто-то из важных Зернову авторов, будь то Юхананов или Фасбиндер, Юфит. Вытягивание фигур из античного, немецкого, русского и загон их в машинную мясорубку движения. Много там ернических вставок и из Пушкина, Пастернака, Мандельштама, Арсеньева и т. п. Оммажи или ерничества тут не играют роли на шкале разности.

Главное: запуск речевой машины и вскармливание ей разных фигур (тоже вполне античное и наследующее ему). Или это такой перезапуск дэус экс махина. Зернов ищет способы для нового эпосничания. Хотя скорее в духе Данте: поставлю себе вперед путешествия возлюбленную античку, чтобы идти-писать было легче).

Сквозная акторность: Овидий, сквозь него Гомер, студент, лирическая она; они слоями прослаивают, позволяя нести речь вперед, расставлять по ней приманки для движения: точнее для движущегося. Зернов бросит в конец страницы слово «Геракл», и остальным словам остается добежать до этого места, чтобы заполнить сплошность.

Публигор Зерновидий достает свой письменный меч и айда разить:

Я сидела перед обрывом, ты отсутствовал, я говорила, а ты молчал, я целую твое лицо, как последнее слово, прощальная речь, я кладу факт твоей гибели — конечно, героической, какой еще — на твое тело, как на стол.

Зернову нужны смазки в виде лирических связок, чтобы цирцерция движения продолжалась. Гибридное тело-машина: ведется съемка, пишется письмо, звукозапись длится. Или поисковое. В каждом блоке есть несколько код: чтение уподобляется движению гугловика (находит мозг знакомые слова на странице). Что-то с этими машинами не так: они движутся всё еще интенсивно безжалостно мощно, но за движением больше не хватает остановок: когда при сквозном конвейерном внимательном чтении одна из шестеренок читателя обламывается об письмо, и дальше взгляд идет инвалидов. Здесь статная равномерность мощи. Письмо не боится промашки.

Если тексты Овидия забиты элегическими размерами, то у Зернова страницы равнокубически: он старается покрывать текстом всю допустимую типографскую площадь. Это про тотальность текста.

Есть тут и пояснения, и комментарии, и метакомментарии, даже политически актуально, и местами даже прямо; но всё размазанное во всём: сдержано тотальностью. Это позиция. В этом, по-моему, тоска нынешнего времени: чтобы протащить живое высказывание, его надо размазать в густом нарративе — чтобы те, кому не надо, не увидели, а остальные довольно скользнули.

В этом и безжалостная криптокарнавализация (осмеяние добротное), но и не угас модернистский жест: речь может длиться столько, сколько потребуется пишущему, чтобы воспроизвести и распроизвести мир. Хотя иногда Зернов добреет: например, он немного воскрешает текст утраченной «Медеи» Овидия.

Это, естественно, роман о том, сколько можно продержаться без объекта или, скажем, без объекта, который действительно в себе что-то содержал бы.