Когда я редактировал коннозаводческий "Журнал спорта", московская цензура тоже меня нередко тревожила и ставила иногда в ужасное положение. Так, в 90-х годах прошлого столетия я как-то напечатал воскресный номер и выпустил его, не дождавшись цензорских гранок. Сделал я это вполне сознательно, так как был более чем уверен, что ровно никаких противоцензурных погрешностей в номере нет.
В 8 часов вечера, в субботу, я роздал номер газетчикам и послал к цензору за гранками. Каково же было мое удивление, когда посланный вернулся и уведомил, что номер выпускать нельзя, так как цензором сделаны вымарки. Номер я уже роздал весь и уехал на поезде, а вернувшись в понедельник, отправился в цензурный комитет, куда были доставлены и цензорские гранки. Оказалось, что вычеркнуто было только одно слово: "казенная".
Новости последних дней вроде вчерашней о том, что парламент Татарстана предлагает запретить журналистом распространение «обвинительной информации» (проще говоря, журналистских расследований) заставляют вспомнить этот эпизод из «Москвы Газетной» Гиляровского.
Порой, кажется, что мы не так далеки от этого состояния. Впрочем, если вспомнить, чем история описанная выше закончилась, то с грустью думаешь, что, может быть уже и далеко… Дело в том, что явный проступок (выпуск журнала без цензуры) Гиляровскому простили и вот по какой причине. Он пришел с повинной к главе Цензурного комитета Назаревскому, чтобы как-то уладить дело (то есть объяснить, что ничего крамольного не имел ввиду):
В разговоре Назаревский, между прочим, сказал:Такие дела…
— А знаете, в чьем доме мы теперь с вами беседуем?
— Не знаю!
— Это дом Герцена. Этот сад, который виден из окон, — его сад, и мы сидим в том самом кабинете, где он писал свои статьи.
— Бывает! — сказал я.
— Да-с! А теперь на месте Герцена сидит председатель московского цензурного комитета.
На столе Назаревского лежала пачка бумаги. Я взял карандаш и на этой пачке написал:
“Как изменился белый свет!
Где Герцен сам в минуты гнева
Порой писал царям ответ, —
Теперь цензурный комитет
Крестит направо и налево!..”
Назаревский прочел и потом перевернул бумагу.
— Это прекрасно, но... вы написали на казенной бумаге.
— Уж извините! Значит -- последовательность. Слово "казенная" не дает мне покоя. Из-за "казенной" лошади я попал сюда и испортил "казенную" бумагу...
— Вы так хорошо испортили "казенную" бумагу, что и "казенную" лошадь можно за это простить. Не беспокойтесь, за выпуск номера мы вас не привлечем. Я поговорю с цензором, а эти строчки я оставлю себе на память…