«- Я никогда не понимал, насколько идея меня зависит от того, где я.

- Что это значит?

- Я скучал по Торонто, даже не потому, что тут мои друзья и семья. Но, потому, что здесь мое место. Только в Торонто я знаю, кто я такой»

Soma

Знакомьтесь, Петр Харитонович Попов. В Первую мировую он командовал Новочеркасским казачьим училищем, в Гражданскую был походным атаманом Войска Донского, участвовал в Степном походе, был председателем Донского правительства (1919 году), а затем представителем Донского атамана в Константинополе.

Сейчас те, кто неплохо меня знают, вероятно, достаточно сильно удивлены. Откуда на моей, мягко говоря, левой странице появился малоизвестный белый генерал. Все просто — это мой двоюродный пра-прадед. Да-да, такие пироги.

В последние месяцы, по понятным причинам, стало модно обращаться к опыту предыдущих волн русской эмиграции. Вот и я немного решил обратиться, тем более что далеко, что называется, ходить не надо.

Опыт этот на самом деле довольно грустный. Петр Харитонович активно участвовал в жизни Русского Зарубежья. Основал в Болгарии Донскую станицу, потом переехал во Францию, участвовал в выборах (а потом скандалах из-за выборов) Донского атамана. Потом уехал в США, пытался и там создать Зарубежное Донское правительство. А параллельно работал то на ферме, то в автомастерской, то поваром в каком-то общепите. «Конец простой — хоть не обычный, но досадный». Умер белый генерал в доме престарелых Нью-Йорке. Как пишут в Википедии, свело в могилу его то, что администрация решила за ненадобностью сжечь рукописи его воспоминаний. Ничего своей работой на благо русского зарубежья он так и не добился.

К чему я это все? Вот уже пару недель как я постоянно отвечаю на один и тот же вопрос — «Господи, зачем ты вернулся?». Простой ответ заключается в том, что я и не собирался уезжать насовсем. Более сложный, что я не собирался уезжать насовсем, в том числе помня об опыте предыдущих волн эмиграции, в которых участвовали и мои родственники. Печальным финишем этого движения для многих становились именно дома престарелых. Это беспощадный множитель, умножавший их жизнь на ноль. Он показывал что всю эмиграцию они отчаянно цеплялись за тот мир, которого уже не было и частью которого они уже не являлись. И не стали частью нового мира, в котором они физически находились.

Конечно, были и те, кому удавалось на новом месте построить совершенно новую жизнь, которая была едва ли не лучше прежней. Можно вспомнить русского медиевиста Павла Гавриловича Виноградова, ставшего великим английским историком сэром Полом Виноградоффым. Или русского офицера Александра Николаевича Прокофьева-Северского, ставшего американским авиаконструктором Александром де Северски. Но для этого им все равно пришлось стать немного другими людьми, с немного другой историей. Она не хуже, просто другая. Не говоря о том, что, повторюсь, это редчайшая удача. Большинству же сделать этого не удалось... и уж то что им не удалось победить никого вовне.

Поэтому я никогда и не хотел следовать этим путем. Даже при том, что мир изменился и социальные лифты в нем ездят чуть иначе. У меня в какой-то момент была привилегия уехать. И я это сделал. Потом у меня была не меньшая привилегия вернуться. Этой привилегии нет у очень многих моих друзей и знакомых. Им грозит реальная опасность. Этой привилегии не было у Петра Харитоновича. Полагаю, стоило бы ему пересечь границу СССР, его немедленно арестовали бы. На меня же примерно всем наплевать, кроме моих самых близких. Поэтому я могу вернуться.

Это не значит, что я изменил свои взгляды, или что мне нравится происходящее. Это ни в коем случае, не значит, что я осуждаю кого-то, кто уехал. Более того, повторюсь, я знаю что у многих из них нет другого выбора. Но я понимаю, что что-то изменить можно только тут. А еще только тут я знаю кто я такой.

А воблу нужно утопить...