mjöll — ‘свежевыпавший снег’ moarri — ‘поверхность, на которой мëрзлый снег ранит ноги северных оленей’ серебряное копытце - ты звал меня я вытирала лицо своей тенью вытаскивая ее из черных впадин разломов, каверн, прогалин повязывала на пояс наматывала на кулак
господь был искусен, кроя нас так закладывая основания для безразмерных миров спрятанных в карманах высвобожденных из оков отложенных до весны
нас можно бы не простить не будь мы так ясно честны в движениях непроверенных не предсказанных не измеренных единственная на краю правда здесь 'я люблю' я из ладони твоей забираю свою не предавая ни одного из сердец, нам вверенных
меня трогает до слез существование икорного магазина женщины в цветном пальто мента, идущего мне навстречу, в явленной силе и спрятанной уязвимости, спрятанной тишине. клубов сигаретного дыма, растворяющегося за секунды, крышечки от газировки мальчика с огромным букетом и очень хмурым лицом портала здания суда, отмытого до блеска яблочного огрызка у меня в руках.. бесчисленные формы живого создающие сами себя.. мир! если бы по какой-то нелепой причине ты не существовал, я бы именно таким тебя придумала. именно таким.
семь смертей одну за одной вскрыть а там хоп игла воду с ее острия пей
а после попеременно вместе семь лютых зим хоп а из живота ветвь младенец в одной из корзин а не разглядишь в какой на барабане сектор и приз смотри, выбирай падай сердечком вниз
а вот еще посмотри семь посохов, семь колец семь молодильных яблок ты в этой игре ловец и пальцы в пыльце и отвороты брюк ты горло ты скрипка ты самый горячий звук
а если не семь а если всегда гой, человече бери удила и правь из себя в вечно и обратно туда-сюда дернув случайно не развяжи глаза бег человека бег челнока
с какого ты поля вскормлен нефильтрованного молока чья мать вливала тебе по кровяным протокам вот жизнь твоя пей, кусай, обливайся соком из рукавов теряя вызревшие семена
любовь - это бессмертие это знали гектор и ахиллес это знает каждый кто в тварное тело влез взорван, смят гравитацией упакован в уран - сверхтяжелое света - вот жребий, что смертным дан
пепел сожженного тела, слизаный ветром с рук любовь знает каждый рожденный и неслучившийся звук единственное, что прощает ибо нечего здесь прощать - все лица в ее ладонях
сгорает печать соломонова, царская на кванты растаскана сеятель выронил плуг конец и начало - молитвенный в рёбрах стук
на все твои слезы полетом чаек над верхушками сосен ответит мир, сотканный из любви море разбивается о берег волна за волной вдребезги в ритме со всем в мире, что разбивается вдребезги в эту секунду (оставляя сияющие капли на алом, закрывающем грудь может ли быть что-то невиннее?) море - это вечное обновление рабочая тетрадь души обучающейся природе неповрежденности
конец октября, - тьма подходит близко и дышит между лопаток, где должна бы быть шкура, плотной и гладкой - там тридцать лет скулеж и отверстая пустота подальше держись подальше держись моста засыпать чтобы - медленно и до ста будет нам тайна и тишина рождества и звонкая будет высь сдавайся здесь, не дерись . кто сдался здесь, родится на новом витке в рубашке и с лебедем в рукаве в руки горя ложась, исполненные любви: так стаивает внутри . в родниках открывается новая жизнь неизвестные прежде водоросли прорастают в прозрачную глубину брошенный в сердце камень согласно идет ко дну не потревожив воду вдыхая свободу неведомую уму но познанную чем-то сущим песни глубин поющим открытому жаждой рту
если долго стоять спиной к выходу, можно забыть: вкус халвы, пение птиц, проклятья цыганок - все, чем богата дорога (для тех, кто на нее осмелился) (для тех, кто принял неотвратимейшее из решений) выбросить старые лыжи с балкона выбросить старую кожу (хотелось бы здесь соврать, что без единого стона, но сцена, допускающая вранье, уже отыграна в предыдущем акте) моя любовь, возьми порох и мёд, смочи пальцы слюной, слепи человечка, поцелуй его родничок и мякоть мне нравится, когда ты играешь в бога. мне так нравится, когда ты играешь в бога! пожалуйста, не переставай, это так красиво. (здесь рифма должна быть "невыносимо", но того, кто мог бы так согрешить ради формы, я выгнала вон в отошедшем году) если долго стоять спиной к выходу, можно запомнить дорогу, ее наготу каждой клеточкой своей обнаженной кожи мне так нравится быть нагой я прошу, пусть тебе это нравится тоже ... а еще (я забыла сказать) если долго стоять лицом к выходу то рано или поздно выйдешь
господи, я пришел как обычно - встать на колени оплакивать перед взглядом Твоим какие-то там потери, нераспознанные крылья, порушенные мечты
нет, слова не идут и я вывернутую шкуру свою принесу на суд своего бегущего времени.
эти попытки причислить себя к какому-нибудь племени бесплодны все до одной -
я знаю, господи, постой тут со мной это я перед Твоим взглядом.
помоги мне, боже, сохраниться от яда невнимательного ума, пропускающего Сердцевину допускающему Сердцу - налитому, винному не найти свои берега, не найти своего вдоха. биения своего дна. основ своего творения.
господи, помоги моему зрению повернутым быть туда, где ты вечно меня сотворяешь где ты мной звучишь, где меня же читаешь мне вслух от начала начал до 13:05 сего дня по московскому летнему времени.
ты знаешь эти особые времена (гóда или может быть вечности, взятой как есть, целиком) когда пустыня взрывается цветником от края до края видимой ее глади и дальше - за ее край нельзя угадать это время, сколько не называй порядок вещей, сколько не именуй не считай, не предсказывай, сколько не создавай алтарей, тайных знаков, идолов, сколько не рассыпай гигрометров по барханам ее датчиков движения тропосферы по миражам и туманам ее и здесь кое-что важное: первая капля дождя убивает пустыню такой, какой она знала себя, убивает ту, кем она до сих пор была
рекой проливается облако река проливается в водоем - расстояние между песчинками обозначает путь ты не успеешь даже подумать о вдохе, не то что вдохнуть а песчаная тишина исполнится звуком воды едва слышным вначале, но точным, словно удар стрелы вот она входит прямо в твою грудь вот она входит прямо в твою суть расщепляя, стирая нахрен твое знание о себе и о том, что ты будешь делать на этой благословенной тобой земле
так приходит во чрево женщины человеческое дитя и яблонный цвет и звезды падают, шелестя
в это воскресенье 9 июня в 19:30 будем читать с Костей Иманкуловым стихи из нашей живой, напечатанной книги "Каракал и Калахари". празднуя ее рождение.
вживую, в Простой школе на Павелецкой. будет неземная музыка, будет красота, будет трансляция.
если бы я был "завтра умру" я бы больше не тратил ни секунды на ерунду я поехал бы с сыном завтракать на берегу я бы слушал как пальцы разворачивают фольгу запускал бы пальцы в волосы гладил бы по лицу я ничего отсюда не унесу ни колоска ни одной бы веточки не сорвал только бы гладил и целовал и играя в прятки произносил раз два три.. как молитву как признание в любви как единственно сущие и сладостные стихи послушай только и прозвучи раз два три.. не горюй, не гори посмотри на такое красивое там, вдали серебристый туман на горе до которой у меня уже нет сил идти и вот эта плита бетонная под нежной кожей спины с торчащими камушками эти осколки стекла, стаканчики пластиковые в канализации купающийся воробей - это все, что есть у меня помимо моих идей посмотри, мой маленький, это смерть отдыхай на ней вот она, берет на руки нас одного за одним
жар любви моей любви (к тебе) я раздевала очень медленно как барыню как луковицу (ох, горькое!) как капусту как эскимосское дитя как альпиниста на спуске с 5536 снимая слой за слоем.. я раздевала ее очень медленно снимая слой за слоем снгившие ожидания плотные кожухи представлений о том, как я хочу тебя любить о том, как я хочу, чтобы ты любил меня о том, как я хочу я снимала слой за слоем кровоточащие бинты своих старых ран по кирпичикам разбирала новенький чинный храм обнажая горячее сердце алтаря и главной в его сердце книги . чтобы пытаясь прочесть ее буквы читая ее светоносные буквы наконец-то увидеть тебя
обшивка лопается и кипяток течет между проводов юра плачет, он соткан и пустоты и стали он сам состоит из этих миров но слов не помнит, которыми их называли и кажется вообще никаких не умеет слов он топорщится во все стороны света оголенным мясом своих основ вот тебе лапушка, юрьев день вот цепи, что нас держали
было больно да стало сольно было тесно стало без места которое можно назвать мной было вязко стало светло было плотно стало пустО неубиваемая неупиваемая чаша была стала река не знающая имени берегов спи тихо, мое лихо нет для тебя оков
нежность как принцип, введенный в систему координат наряду с широтой, глубиной и болью море просаливает меня своей ласковой горькой солью просаливает меня, просаливает меня, просаливает море внутри меня делая его родственным из отдаленно знакомого легким, выбеленным из густого и темного радостным беспричинно, прохладно и горячо море обнимает, облизывает плечо море шепчет, ты только знай как понять эту нежность, с которой оно готово так бесконечно тебя обнимать как любовника как сестру как дитя шурша камешками, похлюпывая, шелестя ничего не спрашивая ничего не говоря любя в эту секунду - этого тебя
не-полностью-человеку не страшно быть морем, волной, змеей, птицей, тварью небесной, тварью земной не-полностью-человеку легко укрыться в мышиной норке в лачуге, в каморке между камней, между морей между каплями одного и того же моря не-полностью-человеку легко привечать волну, не оставляющую камня на камне войну, расцветающую между тобой и мной между слепыми немыми нами всполохом, неумолимым всполохом безжалостной белизной пены морской пряди седой ласковый мой прости, я был идиотом, я олухом был не хранил, не брал из карманов терял деньги, ключи, пшеницу, последние капли тепла быть, дорогой мой, с тем, что волна принесла - непростая работа
но море не воюет. оно никогда не воюет то, что ты видишь - лишь всполох его крыла
всякое в пустоте родится куницы и перепелицы ангелы и дьяволицы сомнения и небылицы спрятаться и открыться схлопнуть и раствориться отвоевать, покориться нимбы, цветные лица все в пустоте роится варится и творится
всякое в пустоту уходит дамы на пароходе дилижанс и пикник на природе шляпки давно не в моде солдаты, курки на взводе крик на колбасном заводе червоточинка на плоде все в пустоту ныряет прячется и умирает все в пустоте сгорает все в пустоте растает
там, в неначале всего узнаешь ли ты мой атом если он будет залатан если он будет спрятан по весу и звуку его?
говорят, ледники тают говорят, иордан восполнится говорят, есть что-то что не скроется под водой говорю: мое сердце твоей наполнится тишиной говорю: вот нежное, что свербит и болит и колется - это мы с тобой здесь ладонью своей укрой то, что звонкое под ключицей кроется и поет китом
чудо-рыбой из снов ионы в этой песни свои законы слушай-слушай как стонут волны под твоей рукой здесь деревья впиваются в склоны и шумят в корневых изломах корневой водой
приласкай меня тишиной разбуди меня тишиной напои меня тишиной научи меня слышать биение крови под твоей стопой под твоей ладонью
это море морей расстилается полотном это знающие вкус соли с родниковой пришли водой наконец друг к другу здесь касаются волн мои губы просто рядом стой
я слышу жаворонка слышу сталь, залегающую под землей слышу шум океана, рожденного в перистом облаке, в кучевом слышу кровь соколиную в грызуне полевом смерти форм нет края обнаженная и живая песен песнь над моим виском
я стою здесь, земли под собой не зная на руках у волн падай вверх я тебя поймаю мы с тобой одно между сердцем земли и краем вот мое крыло расстилай свое - полетаем?
.
это главная в мире тайна как основой отвесный становится склон здесь, под ложечкой колокольный звон соколиный клич, ковылиный сон я тебя узнаю в звуке волн одного на всех нас океана и предтечею пены - гром накрывающий берега и страны.. расскажи о том, как вздымается гулкий и окаянный смертоносный шторм и потом оседает туманом разгляди-ка того, кто рядом ощути бедром ликование нашей общей крови - под твоим хребтом
.
я знаю, как выжить - каменеет в нежить сейчас со мной рядом постой плечом в том месте, где каждый из нас прощен мы будем смеяться телами крылами стаями косяками в сияющем ни-о-чем безвинно нагими нами
