Вчера присутствовала на лекториуме, где одна уважаемая мною гендерная исследовательница вещала о своем прочтении флешмоба #metoo. Профессорка западного университета встревожена «нарциссической несвободой» жертв сексуальных домогательств (неточный, с ее точки зрения, перевод на наш язык англоязычного зонтичного термина sexual misconduct), которые публично вспоминают ситуации сексуального насилия, в том числе двадцатилетней давности, заигрывая в соцсетях с эффектами нарративного выпячивания интимности и платформенного капитализма.

Докладчица вспомнила перфоманс студентки изобразительных искусств колумбийского университета Эммы Сулкович в 2014 году, когда девушка носила по кампусу на спине 23х кг матрас как крест, поскольку университет признал студента, совершившего насильственный акт, невиновным и полиция отказалась принимать ее заявление (за отсутствием доказательств). Как бы этот кейс считается предвестником эры #MeToo, поскольку он впервые вынес «проблему сексуализированного насилия в студ.кампусах США на общенац.уровень».

Аргумент профессорки заключался в том, как я его услышала, что посредством коммуникативного метода (нарративной мобилизации) и обретенного голоса нарраторки пытаются не только закрыть гештальт с насилием, они как бы нарциссически остраняются и вместо освобождения самоколонизируются «нарциссической виктимностью». Ибо все, что было приватным (режимы сексуальности, в первую очередь), как бы становится публичным (если не сказать прямо - экономически выгодным продуктом). А женщин как бы подталкивают становиться объектами чужого взгляда и они как бы самоугнетаются. В то время как, по мнению докладчицы, достоинство возникает из выбора и агентности, а не ресентимента.

Докладчица также связала режимы интимности и жанры говорения о сексуальном (романы), процитировав Гидденса. Но сексуальность и нарративы не связаны, кмк, линейным образом и зависят в его случае от тех архивных источников, которые отобраны, чтобы исследовать интимность в прошлом. Открыв викторианский роман, Гидденс нашел викт.сексуальность, упустив за скобками весь остальной мир, в том числе интимность иных классов, не оставивших письменные источники и романы.

Говорить о совр.интимности гораздо проще, чем о той, к-ю нам сохранили викторианские романы и труды Гидденса и Фуко. И еще, кмк, стоит разделять первого нарратора, поддерживающую команду и антрепренеров, которые присоединяются к флешмобу с бизнесовых позиций. В целом экономика внимания и монетизация держится на многих китах - для общественного эффекта и отмены абьюзера недостаточно одного жалобного нарратива, насколько я вижу по рос.кейсам.

Воспользовавшись моментом, я задала в чате докладчице вопросы, ответы на которые позволили бы выйти на рассуждения о правоприменительных границах, кмк, и поддержало бы для гендер.справедливости юридич.фрейм ее мыслей. Смущает ли ее отсутствие сроков «исковой давности» к sexual misconduct?  Или то, что на момент совершения насильственного события такое поведение могло быть еще в рамках закона или хотя бы патриархальной морали? Либо сторонам сложно собрать материальные доказательства в свою пользу?

Вот, но какое отношение ницшеанское достоинство (мужской концепт рыцарского мира чести и доблести) имеет к женщинам? Какие у нас есть варианты восстановления справедливости? Смолчать и сдохнуть/не сдохнуть. И может быть жить дальше, размышляя о божественном прощении или возмездии, если случилось накачаться смыслами в какой-нибудь (псевдо)религиозной секте.

Мало какой современный уг.кодекс заточен на защиту именно женского достоинства. Как правило, законы защищают классы и в лучшем случае профессии.

Каким образом нам следует защищать свое достоинство, если оно встроено и в наш мир, как говорил Ницше? В какой момент она его обретает и теряет? Разве оно когда-нибудь ей принадлежало, памятуя о крестьянских ритуалах позора, бесплатном репродук. и дом.труде? В момент, когда она вышла на оплачиваемую работу? Допустим, но насколько женщина может сохранить свои свободы под тяготой домашних и родительских обязательств, если ее сопровождают абьюзивные партнеры?