Вчера над Москвой взошла луна. Не та, к которой мы привыкли за относительно долгие годы спокойствия, — серебряная и безразличная. Эта была цвета запёкшейся крови. Цвета тревоги, которая уже поселилась в душе и больше не уходит.

Люди выходили из метро и поднимали головы. Кто-то снимал на телефон, но экран не передавал зловещего багрового оттенка. Камеры бессильны перед таким светом — он создан не для цифровых матриц.

В древности багровую луну называли вестницей. Она восходит, когда воздух пропитан напряжением, когда границы истончаются и привычный порядок вещей даёт трещину. Тогда небесное зеркало отражает не свет солнца, а нечто другое — тот испепеляющий огонь, что копится на земле.

Вчерашняя луна висела низко и долго. Казалось, она не движется. Казалось, она ждёт. И москвичи, сами того не зная, смотрели не только в небо. Они смотрели в себя — туда, где уже несколько лет живёт приближающееся эхо далёких взрывов и гул необъявленной беды.

К утру луна побледнела. Стала обычной. Но что-то в воздухе осталось. И каждый, кто видел этот багровый диск, теперь знает: граница стала тоньше. И тишина, в которой мы жили, уже не совсем тишина. Просто мы привыкли не называть вещи своими именами.