ЗДЕСЬ БЫЛ МАЙК

На «Ленфильме» шло озвучание. Требовался собачий лай, постепенно
переходящий в командный рык. Вызвали профессионального имитатора. Пришел
компактный лысый мужчина в костюме с бабочкой. Деловито спросил:
- Порода собаки?
- Овчарка.
- Точнее. Какая? Восточноевропейская? Кавказская? Сука? Кобель? Возраст?
Затем он снял пиджак, закатал рукава:
- Лаю западноевропейской овчаркой. Возраст - три года. Сучка. Лай интенсивный.
Включили запись, имитатор издал вялый писк.
- Это что такое?
Имитатор:
- Западноевропейская овчарка. Трехлетка.
Режиссер:
- Требуется мощный глухой лай, переходящий в похожие гортанные слова.
- Молодой
человек, не учите жить. Я лауреат Всесоюзного конкурса чревовещателей!
И снова тоненько облаивает экран.
Режиссер в бешенстве. Лает в микрофон - мол, нужно примерно вот так. Звукооператор
незаметно включает запись. Оказывается, что спонтанный режиссерский лай - идеален.
Имитатор, в услугах которого больше нет нужды, надевает пиджак и степенно
интересуется у ассистентки:
- Барышня, когда гонорар?

Как-то раздался шепот, разраставшийся волнами: «Довлатов, Довлатов...». Я не знала, кто это. Оказалось — огромный мужик. Кажется, пьяный. Пожалуй, страшноватый, но с очень красивыми глазами. Наташка — на мой вопрос — сказала, что он тут самый клёвый. Я толком не поняла, но восприняла. Поверила. Что она имела в виду, я не спросила. И до сих пор не знаю.

Ольга Старовойтова, из книги «Сумерки «Сайгона».

Дом-утюг на головокружительных (причем буквально) рисунках Веры Яновой.

Фрагмент рассказа Сергея Вольфа «Вот вам стакан воды», начало 1970-х.
Иллюстрация взята отсюда. Но это будет отдельный разговор.


У нее по всей комнате стояли фрегаты, корветы, яхты, ещё какие-то незнакомые парусные лодки - много-много всего. Вся комната была в парусах…
Я спросил:
- А кто делал корабли?
Она говорит:
- Да так… Они просто так стоят.
- Ага, - сказал я. - Понятно.
И не стал приставать.
Потрясающие были корабли, я их рассматривал как обалделый. Одно окно в комнате было открыто, в комнату залетел ветер, и все паруса тихонько шевелились.
Я сказал:
- Здорово у тебя. Очень. Я бы в такой комнате жил и забот не знал! И как всё аккуратно сделано, с ума сойти можно.
Она говорит:
- Это папа делал.
А я сказал тогда:
- Годика через два-три здесь вообще места жить не будет - одни корабли.
Она засмеялась и говорит:
- Всё. Больше не будет. Он исчез.
- Кто исчез? - спросил я.
- Папа.
- Как исчез? Куда?
- Не знаю. Пропал. Исчез.
- А мама - что, тоже исчезла?
- Нет, мама не исчезла.

Не могу удержаться и не показать эту красоту.

Мне этот город мил
мускулатурой Клодта,
Неуловимым запахом
болота,
Забегами гребного
флота
По длинной и
бликующей реке,
Главою говорящей
непокорной
И надписью «Любви
все возрасты
покорны»
В опрятной, хлоркой
пахнущей уборной,
На итальянском языке.

Вадим Жук.
Фото Ильи Колтуна.

Курехин и Летов собирались в Париж - рейсом из Пулково. К назначенному времени Летов из Москвы в Ленинград не успевал - ни самолётом, ни поездом. Тогда он взял такси от Шереметьево до Пулково. «Курехина такой поступок привел в восторг», - вспоминал позже Летов.

Жизнь и приключения героев ленинградского андеграунда - на моих субботних экскурсиях в музее-квартире Георгия Гурьянова. Ссылка.

Израиль Лизак учился у Рылова и Петрова-Водкина, его тревожная, энергичная манера сначала была к месту, затем обернулась для художника обструкцией.
В послевоенные годы Лизак писал пейзажи, но и в них просматривался порой прежний стиль. Небо, словно составленное из осколков (работа номер 7) - как раз про это.