Подписан мир. Фильм Ганса идет в кинотеатрах. По экрану, в зрительный зал, спрашивая ответа с живых (со зрителей) шагает реальная рота мертвых. Это реальные люди, реальные лица, солдаты, которые еще несколько месяцев назад были живыми. А сейчас уже нет.
После Первой Мировой войны кино навсегда стало другим. Мир вдруг понял, что смерть - это рядом. Это реально. Это неизбежно. И это очень быстро.
Абель Ганс в фильме «J’accuse » 1919г делает финал поосто на разрыв. Главный герой, контуженный на войне (первой мировой), поэт, обходит дома жителей своей деревни и приглашает их всех на вечер. Как только они приходят к нему в дом, он начинает рассказывать им, как однажды, в ночном дозоре, услышал всех мертвых солдат. Они поднялись и пошли маршем на Париж. Мертвые шли спрашивать с живых, за что они погибли? Как живые отвечают теперь за мир?
Восставшие мертвые идут и идут. Дорога за ними становится прозрачной. Их вопрос «За что они погибли? Кто ответит за мир?» встречает живых, но не находит ответа.
Как любой гений и пророк, Ганс смешал реальности и перешел границы миров. Производство фильма поддерживали военные силы Франции: роте солдат дали отпускной. Солдаты снимались в фильме Ганса в течение месяца. Именно они идут маршем мертвых в финале. Съемки закончились. Начался монтаж кинокартины. И началось финальное наступление союзных сил. 90% роты, которая снималась у Ганса - погибла.
Режиссер, рано или поздно, но всегда, начинает исследовать природу этих взаимоотношений, погружаясь глубже в драматургию мироздания.
Человек стремиться к порядку, человек упорядочивает природу, мир, Вселенную. Человек придумал богов, чтобы бороться с хаосом.
Но не иллюзия ли это?
Два великих шведских режиссёра начала прошлого века, основоположники киноязыка - Виктор Шестрем и Мориц Стиллер. Первый - талантливый художник, который остался в истории. Второй - абсолютный гений, забытый и умерший в нищите в больнице святой Софии, не успев рассказать другу свой последний сценарий в свою последнюю ночь (этим другом был Шестрем).
В 1923 г Стиллер снял фильм «Сага о Гуннаре Хеде». Там есть непревзойденная до сих пор сцена - когда стадо оленей в метель, на перегонке, разбредается без вожака, а вожак-олень вырывается, сходит с ума и тащит главного героя по льду и снегу, тащит на веревке, не останавливаясь, бешенно мчится олень, а герой волочится за ним на веревке, и длится время в фильме Стиллера. И оно бесконечно. Непоколебимо. Не реально, не сжато, не растянуто - а все сразу. Единовременно.
Герой потом приходит в себя, полуживой, он видит перед собой морду заснеженного оленя. В рогах оленя: видение. И конечно, отсылка к видению святого Евстафия ( который увидел распятие среди Рогов оленя).
Стиллер цитировал средневековое сказание. А Ларс Фон Триер, практически слово в слово (говоря кадрами) цитирует Стиллера, упиваясь, сходит с ума от ужаса природы.
Фильм Стиллера посмотреть нужно обязательно. Даже сейчас ( а может, как обычно это бывает с великими фильмами, - именно сейчас) он смотрится невероятно современно, круто, стильно и артхаусно в самом хорошем смысле этого слова.
Бонусом, почитать ведение святого Евстафия, чтобы быть в контексте оленей и оленьих видений и конечно, пересмотреть тот самый фильм Триера)
Три вещи - которые раздвигают границы. Приподнимают границы. Заставляют усомниться в этих границах. Завесы реальности.
Кино - НАД реальностью.
Оно не служит ей, не фиксирует ее, не подчиняется ее. Оно ее трансформирует, материализует в смыслы.
Фрейд в начале ХХ века вводит понятие «вытеснения».
Чтобы оставаться на грани реальности - мы блокируем то, что нас тревожит. Блокируем бессознательное, чтобы существовать на самой кромке нашего существа.
Само слово вытеснение - это насилие.
Мы совершаем над собой насильственные акты, чтобы не быть подсоединенным к чему-то еще. Мы блокируем состояния аффекта, травмы, желание убить, боль от любви.
Кино - разблокирует.
Вместо «вытеснения», можно сегодня посмотреть «Персону» Ингмара Бергмана.
Про кино надо смело говорить. И пронзительно смело снимать.
Пока монтируем «I.SEA» я думаю над новой историей. В Китае.
Будет короткий метр в России в этом году, но глобально, надо что-то Китаю предлагать. Пытаюсь зацепиться за «вдохновение» ( в которое не верил Томас Манн с Доктором Фаустосом и говорил, что это лишь «удачная мысль»), наверно так и есть.
Короче, жду «удачной мысли», (которой пока нет). Но мы в туре по Китаю, начала смотреть.
И начала видеть.
Вчера в Хайкоу, на острое Хайнань, почему-то оказалась в старом (очень старом прям)) храме. Который по совместительству оказался… районным подпольным казино.
Очень кинематографично. Вот в таком пространстве, точно надо сцену снимать. Той истории, которая еще не родилась. Беру на заметку. Оставлю здесь.
А вот вам еще интересный факт. Кадры из «Возницы» и «Сияния» Кубрика. И нет, это не он придумал гениальную сцену с дверью и топором. А Виктор Шестрем в 1920 году. А Кубрик один в один переснял. Цитата?
Блин, очень вот люблю Кубрика, даже расстроилась, когда увидела. Ну как так-то?)
