Стихотворение начинается (вот сейчас) с неожиданного звука. Уточки не крякают, а звякают. Живое издаёт металлический звук, и это маленькое акустическое смещение уже подготавливает дальнейшие превращения. Впрочем, звякать может и колокольчик, а колокольный звон сопровождает не только праздник, но и смерть.

«А мы пели и плакали». Что это? Это причитание, одновременно плач и особая форма пения. Отсюда странное соседство детской считалочки с поминальным перечислением. На первый взгляд, они принадлежат противоположным областям человеческого опыта. Считалка сопровождает игру, причитание - смерть. Однако в детском фольклоре сохранились многочисленные следы архаических заклинательных формул. И здесь возникает возможность обратного превращения: детская песенка как будто вспоминает своё забытое происхождение.

Перечисление держится на повторении предлога «за». «Плакать за кого-то» — просторечное употребление, но здесь слышится также «молиться за кого-то», «заступаться за кого-то». При этом «за» постепенно освобождается от управляющего им глагола и начинает существовать самостоятельно, присоединяя всё новые имена, предметы и, наконец, целые высказывания.

На сближение разнородного работает и рифма. «Якова - всякого», следуя фольклорной канве известного заклинания. Конкретный прадедушка Яков - и всякий зверёныш. Затем шерсть отделяется от своего носителя и сама становится предметом поминовения. Можно оплакивать зверёныша, но что значит оплакивать его шерсть? Возможно, прикосновение, сохранившееся в памяти, саму мягкость, пережившую того, кому она принадлежала.
Сложносоставная рифма «Шерсть его - Дашевского» звучит более чем естественно, сохраняя мягкость и теплоту исходного материала. Имя Гриши Дашевского, нашего умершего друга и замечательного поэта, входит в стихотворение через созвучие с притяжательным оборотом. Но его присутствие здесь не ограничивается поминовением.
В его уже ставшем хрестоматийным стихотворении «Близнецы» ещё не родившиеся дети “рассуждают”:
«Мы уже не рыбка и не птичка,
времени немного. Что потом?
Вдруг Китай за стенками брюшины?
Вдруг мы девочки? А им нельзя в Китай».

Замечательное «мы девочки - им нельзя»! Местоимение третьего лица неожиданно замещает первое. Говорящие уже представляют себя кем-то другими, смотрят на себя со стороны. Грамматическое смещение становится смысловым: между «мы» и «они» возникает расстояние, которого ещё мгновение назад не существовало.

У Ванеян происходит нечто похожее:
За мы больше не можете
И за дальше продолжите.

«Мы» неожиданно соединяется с глаголом второго лица. Кто больше не может? Кто должен продолжить? Граница между говорящими и теми, к кому обращена речь, проходит внутри одной фразы. И сама эта фраза, благодаря предлогу «за», становится ещё одним предметом поминовения. Как если бы «мы больше не можете» было именем ещё одного существа, которое необходимо сохранить.

Ломаный синтаксис в обоих случаях не столько разрушает смысл, сколько смещает его, открывая возможность нового прочтения. И одновременно устраняет всякий намёк на риторическую приподнятость. Трагическое высказывается языком домашним, квази-детским, с его неправильностями, уменьшительными именами и неожиданными переходами от одного предмета к другому. Такое «одомашнивание» речи не умаляет трагического, но позволяет ему обойтись без неуместного пафоса.

Детская считалка обычно заканчивается выбором того, кто должен выйти из круга. Поминальное перечисление, напротив, возвращает отсутствующего в речь. Противоположные действия осуществляются почти одинаковыми языковыми средствами. У Ванеян никто не выходит из игры окончательно: каждый названный остаётся внутри общего голоса.
Вот сейчас начинается
И нигде не кончается.
Ожидаемое «никогда» заменено на «нигде». Время уступает место пространству. Нет такого места, где это могло бы закончиться. И здесь вспоминается речка из первой строки: единственное определённое пространство стихотворения, текущее, как и само перечисление, за пределы названного.

комментарии_Алёши_Прокопьева