— Извините пожалуйста, только у нас запрещено снимать на профессиональную камеру.
Администратор ресторана заискивающе-виновато смотрела на меня, вооруженную увесистым гаджетом.
— В смысле? Даже его?! — вопросила я, перстом вперяясь в громоздящуюся за окном махину Исаакия.
— Да, его в первую очередь.
Брови неконтролируемо взметнулись куда-то верх, соскребая пыль с потолка:
— Ладно. Не буду.
200 мегапикселей и десятикратный оптический зум в телефоне вопрошали: "Мы Вам шутка что ли?". А совершенно плоский из той точки Исаакий, безынтересный для матрицы камеры, виновато пожимал ассиметричными плечами на глупые запреты, ставшие трендом за последние годы.
Снимать я не собиралась. Я собиралась есть. И смотреть на Исаакий. Просто потому что.
Он действительно ассиметричен. Местами. Монферран строил его безбожно медленно, ибо гадалка ему нагадала, что он умрет, когда достроит. Поэтому строить он не торопился. Так не торопился, что, ощущение, из-за этого возникали ассиметрии, видимые и слегка поджаривающие мозги перфекциониста, только с определенных ракурсов. Это чисто мое предположение. Но он в самом деле чуть кривенький. Могучий, но скрученный хроническим остеохондрозом.
Начав строительство в 1818, Монферран его закончил в 1858 и помер в тот же год.
Исаакий смотрел на меня. Я смотрела на него. Давно не виделись.
Питер в этот день вытащил счастливый лотерейный билет. На небе, неприлично голубом, светил большой белый светящийся шар. Он называется солнце.
В город пришел большой капитал толстосумов, слизывая его обычный колорит проплесневелых подворотен и местного неповторимого нейминга. Правда «Пирожки у котика» и «Бродячего пса» я-таки нашла. Как и «Шустрого бобра» (так называлось судно, пришвартованное у Елагина острова).
ПМЭФ за последние годы затащил сюда деньгосодержательную клиентеллу с большими аппетитами и невыносимой тоской по Европе. Цены везде ощутимо уползи вверх, сравнявшись с Москвой.
Под обтянутыми зеленой сеткой строительными лесами, на которых висят баннеры «Сохраняем наш город», звуки разрушения. Местами старые дома сносят в чистую, оставляя лишь остовы, и строят новое, до умопомрачения элитное. Зная состояние жилищного фонда — вообще без вопросов. Но глядя на итоговые стоимости…
Откуда у нас СТОЛЬКО людей, спокойно способных выложить пол ярда и больше рублей за квартиру, я ума не приложу. Почему к этому пытается приложиться мой ум, а не прокуратуры, мне тоже не понятно. Почему все ждут, когда суммы улетают в десятки и сотни единиц недвижимости и в миллиарды, расфасованные по коробкам?
Ладно. Спишем эти вопросы на питерские революционные флюиды.
Любимый лес Сестрорецкого курорта, в который приезжала прятаться от города сколько себя помню, теперь тоже только для богатых, не желающих, чтобы у них шастали под носом простые смертные. Спасибо, хоть не отобрали пляж. И море. Только теперь негде там спрятаться от солнца и ветра в спасительную тень лесного безветрия.
Питер перестал быть демократичным. Перестал быть свободным. Он начал неистово тянуться в элитарность, натягивая шелковые ажурные панталоны на свой старый морщинистый истрепанный зад.
Он стал облагороженной пьянью в напудренном парике времен Людовика XIV и с толстым слоем белил на физиономии. Из-за этого не понимаешь, с кем имеешь дело, кто перед тобой. Облагороженные фасады с неизменной вонью гнилостного перегара из зияющих ртов подвалов. Недвижимость за космические деньги с водой в трубах, пахнущей болотом и засоряющей фильтры на раз.
Вроде надо радоваться. Город стал краше и чище. По дорогам, наконец, ездят современные трамваи и автобусы с троллейбусами. В нем стало пахнуть помимо Невы, болот и прогнивших подвалов, еще и деньгами. Но как-то радоваться не получается.
Питер перестал быть гостеприимным всепрощающим подвыпившим барином. К нему возвращается позолота давно погибшей империи, и в преломлении пространства-времени имперскость превращается в тошнотворную олигархичность.
Я смотрела на Исаакий. Исаакий смотрел на меня. Мы оба не могли понять, что теперь с этим делать и как друг к другу приспосабливаться.
🪶
@mariedechene
