МЕТАФОРА 9.
СОН


Черт знает, как далеко, в каких непостижимых галактиках, а может, так близко, что и не разглядеть в самый сильный микроскоп, а потому отсюда не видно… Там, в мировом океане, сотканном из наночастиц, а может, и не из частиц вовсе, на цветке лотоса, как нам отсюда видится, спит бог… как его бишь там? Брахма… Брухма, Брахмабухма… да черт его знает! Да он и сам не вспомнит имя свое, если его разбудить. А будить его не надо.

И вот снится этому Брахме уже не один триллион лет и столько же наночастиц, уносящихся в хаос, один и тот же сон. Хотя, возможно, что сон вообще всего один, а не множество. Кто же в его божественную голову заглядывал?
Снится ему покосившийся сруб сельской школы, утопающий по самую крышу в снегу, а в снегу, как траншея, тропинка прокопана. Снится класс с допотопными партами и с неведомо как сохранившимся портретом Ленина. Потрет чуть перекосило, но Ильич фирменного прищура не изменил. И улыбался глазами пустому холодному классу.

А еще снится Брахмабухме баба Марфа, которая по старой своей привычке каждый день приходит в школу, протирает доску, подбирает упавшие карты, сетует, что топить уже не может: дрова экономит. А от того школьная мебель сыреет и пухнет, а стены покрывает грибок. Школа давным-давно заброшена. Как и село. Все уехали.

А Марфа осталась. Чего осталась?
Сын звал ее в город, ругался, топал ногами, уговаривал ласками, уговаривал угрозами. Ни в какую!
— Умру, умру, но перед смертью ногой дерну! ― говорила она. ― Тьфу на вас! Все продали, пропили… ничего святого не осталось. Я тут охранница!
— Да что ты тут охраняешь… дура ты старая! ― в сердцах крикнул сын и укатил по пыльной июльской дороге.
Сейчас декабрь.
«Да где ему понять-то! ― Где ему понять, за что сердце Марфино зацепилось и отцепиться не может. — Вернется еще. Поймет… ― думала она. ― Обязательно поймет».

Кажется, уже один триллион лет и столько же наночастиц, уносящихся в глубокий хаос, поправляет Марфа портрет Ленина.
«Вот хороший же был мужик! Ну, хороший! Как за нас переживал, болел… А теперь кому за нас болеть? Никого нет! Бог разве один… да и его нет. Сон все пустой».
Ленин соглашался, молча улыбаясь. Лежит там себе в Мавзолее… и снится ему бог или наоборот? Марфа любила с ним разговаривать. Как-то летом приезжал тут один дачник из Москвы, все выпрашивал портрет, говорил, мол, винтаж какой-то… Нет! Не отдала! Разграбили все, пропили… ничего святого нет, окаянные.

Вечером зимним только луна светит. Ни огонька в заброшенной деревне. Волки зимой подходят близко. Марфе не страшно. У нее обрез мужнин в углу стоит, а со всеми ведьмами местными она уже договорилась. Кто сюда сунется? Все здесь ее. Вся деревня. Председатель колхоза давно уже на местном кладбище почивает, да и подружки там, а она нет. Крепка еще! Сама себе хозяйка! Все ее здесь, все! И Ленин.

Придя домой, баба Марфа разжигает в печи огонь. Варит в чугунке картошку. Весь ужин. А чего еще надо? Крупа есть, соль там, мука, спички… все есть. А чего надо будет, так сходит за десять кэмэ до поселка. Долго ли? Днем волки к деревне не подходят. Знают, что охранница тут.

«Умру, умру, а перед смерть ногой дерну!» ― подумала она, отправляясь ко сну. Погасила керосинку, перекрестилась куда-то в сторону школы, где висел портрет вождя и, повернувшись на левый бок, закрыла глаза.
Там далеко, а может быть, так близко, что отсюда и не видно, посеред вселенского озера на лепестках лотоса Брахма тяжело вздохнул, повернулся на правый бок и открыл глаза.