Я думал, что он снова играет в свои идиотские игры, что я ему просто надоел или он решил так надавить на меня перед важным отрезком сезона.
Всё прояснилось случайно. Мы сидели в баре со Мартином Бэкклсом и с Джейсоном Самюелсом, обсуждая громкие скандалы вокруг спортсменов, совершивших каминг-аут, и то безумное давление, с которым сталкиваются игроки под прицелом общества. Самюелс тогда искренне восхитился смелостью ребят, которые не боятся открываться, несмотря на риски потерять всё.
И именно в этот момент меня будто шайбой по голове ударили. Я вспомнил, кто такой Теодор Нотт за пределами игры. Вспомнил его влиятельную семью, для которой безупречная репутация и статус всегда стояли выше собственного сына. Вспомнил его отца, держащего всю их династию в железном кулаке, и ту лигу, где за малейший намёк на «неправильность» тебя сожрут с потрохами и лишат всего. Я понял, в каком персональном аду он находился всё это время, пока я злился на него за молчание. Oн не играл со мной. Oн просто задыхался под тяжестью своей семьи и страхом потерять абсолютно всё.
Я попытался сделать шаг навстречу. Написал ему не как соперник, не как любовник, просто попытался поддержать, дать понять, что я всё понимаю и я рядом. Но Тео закрылся ещё сильнее. Он ответил с такой ледяной, ядовитой враждебностью, будто я ударил его в открытую рану. Oн буквально выгнал меня из своего пространства, перекрыв все каналы связи и снова возведя между нами каменную и не пробиваемую стену.
Он продолжал игнорировать меня до конца сезона. А потом его команда забрала главный кубок лиги. Я смотрел по телевизору, как Тео подбрасывает клюшку, как фанаты сходят с ума, а партнёры обнимают его на льду. Он улыбался на камеры своей фирменной, дерзкой ухмылкой, но я даже через экран будто ощущал, что его глаза оставались абсолютно мёртвыми.
Мы не общались месяцами. Вплоть до лета четырнадцатого года, когда нас обоих номинировали на главные индивидуальные награды сезона, и нам снова пришлось оказаться в одном здании.
Я смотрел в зеркало, в мужском туалете, когда Нотт, толкнув дверь, вошёл и в своём привычном, уверенном образе прислонился спиной к стене, прямо напротив меня. Он ухмылялся. Ему было весело. Я пытался входить в его положение, но его поведение сейчас выводило меня из себя. Я смотрел на него, абсолютно потерянный, не зная куда себя делать, что говорить и что вообще делать. Мои глаза бегали по его лицу, по телу, по грязному полу, по стенам. Руки, которые были плотно сжаты в карманах смокинга, крупно дрожали, выдавая мою тревожность. Он первым прервал напряжённое молчание, смеясь.
— Что? Какого хрена ты хочешь, Нотт?! Ты игнорировал мои сообщения полгода! Ты не признал бы вообще моего существования, если бы не только, блять, камера направленная на нас и то ради какого-то клоунского шоу! Так что да, Нотт, чего ты на самом деле от меня хочешь? Ну? — я задыхался, а эхо моего собственного крика ещё долго билось о кафельные стены закрытого туалета. Грудь жгло огнём. Вся та ярость, беспомощность и обида, что копить в себе пришлось долгие шесть месяцев, наконец вырвались наружу. Я ждал, что он ответит тем же. Я был почти уверен в этом. Я ждал, что начнёт огрызаться, вскинет подбородок, включит свою фирменную гордыню и спустит на меня весь свой яд.
Но Тео не стал орать в ответ. Oн медленно, почти бесшумно сделал шаг вперёд. В его движениях не было ни грамма той привычной надменности. Он сократил расстояние между нами, игнорируя то, как я сжал кулаки, готовый к драке. Он поднял руки и осторожно, но ощутимо положил ладонь мне на плечо. Его пальцы слегка сжались через ткань пиджака, заземляя, не давая мне окончательно рассыпаться на куски. Жар его тела пробил мой защитный панцирь быстрее любой магии. Вся моя агрессия, вся напускная злость вдруг растаяла в одну секунду, ничего после себя не оставив.
Я не выдержал. Мои силы просто кончились. Я сделал короткий шаг вперед и уткнулся лбом в его плечо, спрятав лицо в изгибе его шеи. Почувствовал знакомый, въевшийся в память запах его парфюма и то, как тяжело и рвано вздымается его грудная клетка.