В конце февраля многомесячное напряжение борьбы с отчаянием привело к тому, что стало казаться, будто давит воздух, который вдруг становится шумным и пескоструйным. Хотелось одновременно бежать, и забиться в угол и выть, дрыгая ногами. Жена обнаружила меня на кухне: вода была включена и шипела, я готовился мыть посуду и стоял, опершись о столешницу — громко пыхтел, кряхтел и шептал что-то под нос. Затем наступила такая ярость, что потемнело в глазах и все закружилось. Я свалился на стул, и будто что-то лопнуло в голове, какой-то маленький пузырь. Пук — и все кончилось. Удивительно. Вот так свистопляска. Подобное случилось со мной впервые, и с тех пор я стал каким-то спокойным, появилась некая легкость в теле и уме. Даже казалось, больше никогда ничего не напишу (и так оно и было две-три недели — не писал), но это не волновало, настолько было спокойно. Отчаяние куда-то делось, и многое другое. Осталось просто ощущение на заднем плане, что кончилось все, кроме того, чему пора бы уже кончиться. И если чего-то ждать — из этого вероятно лишь то, что связано со смертью, растянутой в унизительную мороку. (Ах эти трели чужих дудок, ожидающих пляски: суп «Угадай мелодию» на завтрак, обед и ужин). Все рассы́палось, распылилось. Только стол: поиграться иногда словами в ожидании смертей и смерти. Серая пустошь и пыль, полупустыня, но даже негде приткнуться. ВрЕмЯ — это промежутки между горем и горем, в которые пыхтишь и шепчешь у раковины. Но потом понимаешь, что это был лишь день — когда наступает ночь. Она тоже окажется днем, и затем снова наступит ночь. А затем это повторится. И снова. Мотаешь головой в негодовании. Похоже, подобное не теряет остроты, даже становясь будничным. Как жизнь умеет унижать, всегда находит способ и причину еще понасмехаться, поиздеваться, и в конце — с хохотом и издевкой размазывает окончательно. Можно и в будущем времени — размажет, уничтожит. Высмеет и обхаркает даже намек на достоинство или утешение. Только негодование и скорбь. И бешенство отчаяния, непринятия. Невозможности смириться как невозможно свыкнуться с болью — от нее можно только потерять сознание. Но сколь мало по-настоящему отчаявшихся людей. Людей в по-настоящему отчаянном положении, по-настоящему безнадежном. Несмотря на многое, я далеко не в таком, даже смешно говорить. Не замечать этого — скотство. Поэтому говорю себе: приободрись, отстоим эту обедню и разбредемся до следующей. Поэтому отмечаю с благодарностью каждое мгновение передышки, отдохновения, когда оно бывает — даже плотью. Словно снимается спазм: накатывает мягкая, ласковая волна, и все отступает. Отступает волна, и все накатывает вновь. Но ни одно такое не проходит незамеченным. Это заслуживает благодарности. Об этом, как о смене дня и ночи, стоит не забывать. И что сам, как писал Аввакум, «кал и гной есьм, окаянной — прямое говно!» — и далее по тексту. (Не в этом ли первопричина?) Но если все время помнить, не забываться — не выдержишь, тронешься. Может, в этом и есть спасение. Впрочем, лица в ПНИ говорят не в пользу. Я́ же в последнее время, перед тем как поспать, довольно часто говорю: неплохо, что еще пожил, повезло. Это странно. Почему так? Главное ничего не вспоминать, кроме крохотных вещей, что не дают погаснуть. Вот по утрам — хуже всего. Пригнувшись, прислушиваешься, всматриваешься в новый день. Доверие утрачено. Не высовываться. Тем не менее, все чаще бывает весело. Но, как говорила прабабушка: много посмеешься, много поплачешь. Так и есть. А больше поплачешь, меньше пописаешь. Это истинно тоже.