ֵ Калеб приподнимает бровь — лениво, будто само это движение стоит ему усилий. не то чтобы он устал. скорее, позволяет себе эту нарочитую небрежность, как позволяют себе дорогую вещь — не потому что она нужна, а потому что приятно ощущать её вес. бросает взгляд в его сторону, скользя по лицу, по глазам — и ловит это почти мальчишеское подмигивание. наглое. довольное. такое, за которое впору отвесить подзатыльник.
он закатывает глаза. медленно. демонстративно. так, чтобы в первую очередь сам Кавински не пропустил этого жеста — потому что жест этот адресован ему, что стало слишком регулярным. руки складываются на груди.
— о, точно, конечно. как я мог забыть. — роняет он наполовину с сарказмом, наполовину с чем-то, что с сарказмом уже не вяжется. — по крайней мере, есть хоть что-то, что здесь уместно.завуалированное признание. комплимент, спрятанный в обёртку сарказма, как письмо в чужом конверте. сказать о таком напрямую было бы слишком громко. но Калеб почти физически ощущает, как Винс уже приписал себе очередную победу. ещё одну галочку в длинном списке своих маленьких триумфов. и самое раздражающее — он не ошибается. он действительно её заслужил.
ֵ следователь едва заметно дёргается от неожиданного прямого вопроса. не от вопроса как такового — от того, как он прозвучал. слишком прямо и неожиданно, без без обходных путей, которыми обычно ходят разговоры вроде этого. и это застаёт его врасплох сильнее, чем следовало бы. сильнее, чем он готов признать даже самому себе.
он отрывает бедро от основания перил, немного выпрямляясь — два пальца трут переносицу. привычный жест. почти ритуальный. так он выигрывает секунду, чтобы собрать лицо обратно, подобрать то, что нечаянно просыпалось.
— ой, иди ты, — говорит он, пока его весело и по дружески пихают под бок. — ничего это не мелочь. проехали, в общем.
но несмотря на всё негодование — наигранное, неглубокое, почти уютное — он не чувствует желания заткнуть Винса. не хочет уходить обратно в зал. не хочет возвращаться к чужим лицам.
ֵ он всё ещё стоит. позволяет себе потерять бдительность на полтора сантиметра. совсем чуть-чуть. настолько, чтобы плечи опустились на миллиметр — незаметно для посторонних, но вполне ощутимо для того, кто стоит рядом. казалось, даже это позволение на вино отсылало на крупицу доверия.
и всё-таки те вопросы, что не требовали ответа, затронутая тема остаётся. цепляется, не отпускает, крутится где-то на задворках сознания. как что-то, от чего не избавиться простым усилием воли.
ֵ наверное, когда-то и он окажется на подобной церемонии. но уже не в роли гостя. не в этой роли — стороннего наблюдателя. нет. когда-то он будет в центре. когда-то всё это будет вокруг него — и для него.
когда-то действительно придётся трепетно выбирать цветочки – жёлтые, кремовые, или, может, бордовые. думать о том, какого цвета будут тарелки на столе, как расставить бокалы, чтобы смотрелось не слишком вычурно, но и не слишком скромно. будет выбирать декорации для торта, сидя на диване рядом с обеспокоенной девушкой, с которой бы решил связать свою жизнь. она бы точно не спала ночами, искала нужное платье, листала журналы, спорила с матерью из-за фасона. ведь для девушек свадьбы — практически самое важное в жизни. счастливая жизнь. дети. дом с видом на море. что-то, что должно быть правильным. что-то, что должно быть.. как у всех?
ֵ он представляет это – и не чувствует ничего. ни тепла, ни радости, ни предвкушения. только какое-то смутное отторжение. словно смотрит на чужую жизнь. словно это такая вещь, до которой не дотянуться. словно примеряет костюм, который ему не по размеру — в плечах жмёт, в талии болтается, а рукава закрывают пальцы. и вроде бы надо подогнать, надо привыкнуть, надо научиться в нём ходить. но что-то внутри упирается. что-то не даёт.он ещё даже не нашёл свою спутницу. не встретил ту, с которой хотел бы провести остаток жизни. но уже был сыт по горло. не потому что он боится ответственности. не потому что он не хочет семьи. даже наоборот. просто что-то в этой мысли казалось невозможным. не трудным, не далёким — именно невозможным.