жестокий романс» — тот самый жанр, в котором народные казачьи песни оказываются не народными и не казачьими, поэтому вот вам Чапаев 1934 года и наш Сначала было #срочновномер, конечно же:
Как в речную волну билась грудью ладья,
Уплывая к далёкому морю,
Так стучало сердечко девичье, когда
Пролетел за окном чёрный ворон.
«Посмотри, — говорила сестрице, — сходи,
Разузнай, что у ворона в клюве».
И сестрица бежала в кудрявый ковыль,
И с пустыми руками вернулась.
«Посмотри, — говорила братишке, — спроси,
Что у этой птицы с собою».
И мальчишка носился сквозь тёрн и кусты,
Но был ворон быстрей и проворней.
И девица сама за калитку пошла,
И вдруг выронил, сжалившись, ворон
Тот платок, что дружку довелось вышивать,
Да пропитанный алою кровью.
Как об лёд разбивалась, дряхлея, ладья,
Не добравшись к далёкому морю,
Так истёрлось сердечко девичье, когда
Чёрный ворон накаркал ей гóре.
И после таких новостей всё завертелось:
Море и горы, горе и моры
Ветер тоску разбросал на просторы
В долах сгущается чёрная ночь,
Шепчется с призраком лунная дочь:
«Жди, чёрный ворон, жди, мёртвый воин,
Скоро ты станешь свободен и волен
Скоро вернёшься, мой милый, ко мне,
Скоро покой обретёшь в тишине.
Я разведу возле дома костёр
И лунных своих накличу сестёр —
Будешь ты счастлив, как не был давно,
Будешь ты пить молодое вино...
Будет согрета их светом постель,
Слышишь? Уже зазвучала свирель».
Солнце взошло и исчезла луна,
Снова постель оказалась пуста:
Призрак с рассветом растаял, как тень.
Дéвице чужд наступающий день:
Плачет она, сжимая платок,
Что ей передал погибший милок.
Такая вот стилизация под ведущих орнитологов XIX века.
#стихи