Они приехали в Японию осенью — Минхо и Джисон, друзья с детства, которые с пятнадцати лет копили на эту поездку. Токио встретил их дождем и неоновым светом, и первые дни прошли как в тумане: рамэн, автоматы, храмы, бесконечные фотографии. Джисон смеялся и говорил, что это лучшая поездка в его жизни. Минхо улыбался и соглашался. Но где-то на третий день он начал задерживаться.

Сначала это были десять минут. Потом час. Джисон не придавал значения — Минхо всегда был странным, любил исчезать, думать в одиночестве. Он находил его в странных местах: у заброшенных храмов, на кладбищах, у статуй с отбитыми головами. Минхо возвращался тихий, задумчивый, с блеском в глазах, который Джисон раньше не замечал. И еще — он начал говорить о смерти. Не как о чем-то далеком, а как о чем-то близком, почти осязаемом.

— Ты знаешь, что в Японии есть духи, которые забирают людей? — сказал он однажды вечером, когда они сидели в номере, и дождь стучал по стеклу. — Они не злые. Просто им нужны души. Они дают взамен покой.

— Ты что, начитался в интернете? — хмыкнул Джисон. — Завязывай с этим.

Минхо молчал, но его глаза блестели.

Он нашел их случайно — в переулке за станцией Икэбукуро. Дверь без вывески, только маленький иероглиф, нарисованный красным: «си». Смерть. Минхо толкнул дверь и вошел.

Внутри было темно. Пахло ладаном и чем-то сладковатым, как гниющая плоть. В центре комнаты сидели люди — человек двадцать, — и все они смотрели на алтарь. На алтаре стояла статуя: женщина с длинными волосами, закрывающими лицо, и с руками, сложенными на груди. У ее ног лежали подношения: цветы, монеты, маленькие чашки с рисом. И фотографии. Много фотографий. Мужские и женские лица, молодые и старые, улыбающиеся и хмурые.

Минхо подошел ближе. Никто его и не остановил.

— Ты ищешь покой? — спросил голос за спиной. Мужчина в темном кимоно, с бледным лицом и длинными пальцами. — Или ты ищешь то, что даст покой другому?

Минхо обернулся. Он не знал, что ответить. Но мужчина улыбнулся и жестом пригласил его сесть. И Минхо остался. На час. На два. На всю ночь. Уже навсегда.


Он ходил туда каждый день. Говорил Джисону, что гуляет, что хочет побыть один, что у него болит голова. Джисон верил — потому что Минхо всегда был темным, закрытым, сложным. Но он замечал, как друг меняется. Как худеет. Как бледнеет. Как перестает есть. Как его глаза становятся глубже, темнее, как будто в них поселилось что-то чужое.

А потом Минхо начал говорить о жертве.

— Духу смерти нужна жизнь, — шептал он ночью, когда Джисон уже почти спал. — Одна жизнь. Чтобы спасти другую. Если ты отдашь кого-то добровольно, дух забирает его боль. Забирает все. И тот, кого ты любишь, будет жить.

— Ты бредишь, — пробормотал Джисон.


Это случилось в четверг.
Минхо разбудил его на рассвете. Его лицо было странным — спокойным, почти умиротворенным. Он держал в руках веревку и нож. Джисон сначала подумал, что это шутка. Потом увидел глаза Минхо и понял: это не шутка.

— Минхо, что ты делаешь? — он попятился. — Положи нож.

— Я спасаю тебя, — ответил Минхо. Его голос был ровным, как у человека, который принял решение давно и шел к нему все это время. — Ты не понимаешь. Ты умираешь, Джисон. Я видел. Ты просто не знаешь. А дух знает.

— Ты сошел с ума, — выдохнул Джисон. — Минхо, посмотри на меня. Это я. Твой друг.

— Ты мой друг, — согласился Минхо. — Поэтому я и делаю это.

Он бросился на него.
Джисон был сильнее. Он оттолкнул Минхо, тот упал, нож вылетел из руки. Но Минхо был быстрее. Он схватил веревку и петлей обхватил шею Джисона, стягивая. Джисон захрипел, пытаясь разорвать петлю, но Минхо навалился на него всем телом, прижимая к полу. Его лицо было искажено отчаянием. Минхо плакал. Слезы текли по его щекам и капали на лицо Джисона.

— Прости, — шептал он. — Прости, прости, прости.

Джисон дергался, царапал пол, пытался сбросить его. Но Минхо был тяжелым — тяжелым от горя, от безумия, от той веры, которая жгла его изнутри. Он сжимал веревку, пока Джисон не затих. Пока его руки не упали,а глаза не остекленели.

Тогда Минхо отпустил веревку.