Знаете, обычно перемены приходят медленно, неспешно. Сначала, неискушённым взглядом, вы даже их не замечаете, до тех пор пока они не врастут в обыденность корнями, удушающими и уничтожающими прошлое. Пока не будет поздно повернуть назад.
Но в случае с Лили, перемены не заставили долго себя ждать. Уже на следующий день её собственный Терновый Венец¹ унижения стал вонзать свои шипы в её голову, оставляя за собой непоправимые шрамы и смех народа.
Сама же Лили носила венец на своей голове с такой же смиренностью, как и небесный отец наш, безоговорочно принимая острые, словно шипы, слова в свою сторону. Она стала тише. Теперь, она не обсуждала квиддич с друзьями за столом. Да и друзья её горели от стыда, будучи узренными подле неё, и пытались отдалиться от мученицы как можно скорее.
Один шип медленно вонзалася за другим:
Первый шип вонзался всё глубже каждый раз, когда разговоры обрывались стоило ей переступить порог комнаты.
Второй оставлял кровавую борозду всякий раз, когда учителя смотрели на неё не с гордостью, а с жалостью.
Третий же оказался самым острым. Имя Лили Эванс впервые перестали произносить среди лучших.
Когда-то её имя украшало грамоты.
Теперь его произносили лишь шёпотом.
Тогда, Лили узнала о тишине. Тишине не внутренней и спокойной, а мучительной и тянущейся. Когда твои слова уже не звучат так громко, а твоё имя учиться быть тихим. Везде, куда бы она не шла, её встречала своим холодом Anathema.²
Свои же муки та решила, по привычке, разделить с Христом. Она молилась днями и ночами, стирая колени о холодные полы божьего дома. Свечи догорали, сменяясь новыми, что позже тоже превращались в лужицу воска. Тени на стенах удлинялись, меняли очертание, и в конце концов исчезали. Вот только Лили оставалась неподвижной, лишь по тихому шёпоту и небольшим движениям её губ, вы бы могли отличить её от статуи.
Когда святой отец уходил со службы, та просила оставить ей ключ, оставаясь там на всю ночь, после чего вновь падала на колени, и возвращалась к молитвам своим, в то время как поп, бросив на неё жалостный взгляд, и покачав головой, покидал церковь.
Та молилась,и молилась. Но Господь будто тоже сговорился с другими, участвуя в ненавистной Лили игре в молчанку, что разъяряло девушку.
Порой ей хотелось подняться с колен и уйти.
Порой ей хотелось разбить подсвечник о каменный пол.
Порой ей хотелось закричать так громко, чтобы её наконец услышали.
А однажды ей захотелось, чтобы хоть кто-нибудь ответил. Кто угодно.
Но вместо этого она лишь крепче сжимала пальцы и продолжала молиться.
Та могла терпеть тишину от кого либо, но не тишину от святых.
Потому она вновь припадала на колени пред иконами и распятием, и продолжала свои тихие мольбы Господу.
Но всё чаще ей стало казаться, словно тот перепутал её с Иовом³, наказывая вечным молчанием и отказом в ответе на молитвы.
Тогда она ещё верила, что молчание принадлежит Богу.
Позже ей предстояло узнать, что отвечать могут и другие.