The last face I'll ever see

Как минимум в «Моцарте и Сальери» и «Пире во время чумы» так или иначе появляется черный человек. В отличие от Сальери или Вальсингама он символизирует не смерть вообще, а только чью-то скорую гибель.

Я даже не буду спрашивать, у кого еще есть черный человек, тем более я проспойлерила это в предыдущей части. Не знаю, есть ли здесь прямое заимствование, или это просто общая литературоведческая догадка. Однако у Есенина тот же образ, та же тема выглядит иначе; три принципиально раздельных пушкинских мотива — жизнь, смерть и гибель, — сливаются сначала в два, затем в одно.

Как по мне, это ключевое различие. Пушкин, почти как в Платон в диалогах (только без очевидной симпатии к одной из позиций) разводит противоположности по сторонам и устраивает диалектику, ища гармоничное сочетание, и, достигнув гармонии в голове (хотя бы временной) и на бумаге, сдает рукопись в печать. И — постоянно подчеркивает, что готовая работа вместе со всеми переживаниями уже не имеет к нему отношения. Не знаю, насколько ему в жизни удавалось отделить себя от текстов, но по крайней мере он пытался.

У Есенина не так; у него все очень герметично устроено, и неизбежно одна половина задавит другую, потому что в одной голове им мало места. В конце концов, «Черный человек» это большей частью монолог черного человека, олицетворения всей подавленной злобы, цинизма, разочарований, отказа признавать разницу между публичным образом и действительным я... Он тычет лирического героя носом, как котенка в ковер, в это все, пока тот не вспыхивает и не дает сдачи. Однако напомню, что они — суть одно, и по роже герой съездил самому себе и ничего глобально не решил. И не мог бы: не было ни равенства противоположностей, ни диалога.

В этом «Черный человек» больше похож на отдельно взятого «Моцарта и Сальери»: это момент острого кризиса, вопросов без ответов. Ужель он прав, и я не гений — что ты, ночь, наковеркала? Тишина. Но завтра ночь вернется с новыми силами.

За «Моцартом и Сальери» следует «Пир во время чумы», заканчивающийся не примирением сторон, но — прощением. А за «Черным человеком» ничего. У Есенина на его вопрос не было ответа, и он не мог отпустить его, продолжая раз за разом читать поэму публике, вариться в ней... Никакого прощения никогда, никакого сочувствия самому себе — и одновременно упоительное самоуничижение, его злая сестра.

Не то чтоб я его осуждала; я не верю, что литература в целом должна обязательно давать решение, чему-то учить, а поэзия в частности — возвышать. Не верю я также в деление чувств на «плохие» и «хорошие». Верю в то, что бывает по-разному, а еще в то, что мы — счастливые люди: если, лежа среди ночи на кухонном полу, думаешь о мальчике, в простой крестьянской семье, желтоволосом, с голубыми глазами, — получается, что ты уже и не совсем один.

#feelfuck@lidanoffsky