My first friend, my enemy

Про Пушкина и Есенина, потому что я хочу почувствовать хоть что-то.

«Маленькие трагедии» — очень удачный оксюморон. Огромная, едва выразимая словами горькая милость жизни, оказывается, умещается между немногих строк. Трагедия, конечно, не в том, что кто-то умер, а в том, что отношения жизни и смерти сложнее, чем добро — зло. Одна без другой или просто небытие, или уныние без конца и края, что, впрочем, недалеко от небытия.

Вот Моцарт и Сальери. Последнего любят изображать высохшим и темным, с коварной улыбкой, чуждого и божеству, и вдохновенью, слезам, и жизни, и любви. Ага. Слезам он не чужд точно; он многие годы пытается и не может ни добиться «красоты, и легкости, и стройности», которая дается Моцарту как будто ни за что, ни вместить ее.

Однако к кому бежит Моцарт, когда нуждается в том, чтобы его оценили — увидели? Он может искать только то, что полностью ему противоположно, что может ограничивать и давать имена. Проверять алгеброй гармонию, если хотите.

Поодиночке жизнь бесформенна, а имена пусты. Но трагедия в том, что жизнь, чтобы стать самой собой, должна быть и ограничена — в последний раз. И все же смерть не может остаться одна, «а живы будем — будут и другие».

Так что да, за искренний союз, связующий Моцарта и Сальери.

Это Пушкин; может, будут еще две-три части, посмотрим.

#feelfuck@lidanoffsky