Положение левентик

В Армирском календаре существуют эпагоменные дни — пять-шесть дней, не относящиеся ни к одному месяцу. В календаре они также помечены как траурные, в память о днях, когда несколько сотен лет назад Армирский флот восстал против южной Империи, когда почти триста кораблей сожгли в проливе, а город ждал их пять дней, а на шестой — море выбросило на берег обломки. С тех пор Армир свободен. Армир стал ничьим. Он стал слишком разорённым, чтобы иметь ценность и слишком горьким, чтобы его завоёвывать.

Иса родился в шестой день траура. И в тот же вечер умерла его мать.
Море взяло плату.

—...Видал вчера? У «Тонущего Моряка» свет опять до утра горел, и стоны чьи-то, протяжные... Аж у Ратуши, слышно, было, — спросил тот самый тощий, с рубцами от оспы на лице.
— Тьфу, — усмехнулся второй, вытирая пот со лба грязным рукавом. — Да это «Павлин» тот, северный, своих «гостей» развлекал... Слыхал я, он за ночь берёт дороже, чем вся наша бригада за год на этом причале наскребёт... Откуда у шлюхи такие деньги?
— Тот же вопрос, браток. Не с нашими же работягами он якшается. Поди, с молодыми торгашами, которые на отцах своих ездят... или, не дай бог, с кем-то из самой Лиги трахается... — последние слова тощий произнёс, оглядываясь, боясь, что кто-то услышит и донесет за «грязные слухи о светлой, прогрессивной Лиге».
— Ага, — согласился второй, — наверное, и Силану самому в зад даёт за поблажки...
— Тише ты, чёрт! — выкрикнул тощий и стукнул локтем товарища по рёбрам. — Не для посторонних ушей информация! Мало ли кто услышит... Силан тебя явно по голове не погладит, зная, какие слухи ты тут распускаешь…
Второй лишь самодовольно усмехнулся от собственной смелости и язвительности и глубоко, с наслаждением затянулся вонючей трубкой.
— Ладно, ладно... Но слыхал я, у «Павлина» этого нрав ядовитее, чем у морской змеи. Сам как король сидит, выбирает. Коли не понравишься — и прогнать может, и насолить. Но раз платят такие деньги... Может, стоит он того?
— Хех, он ещё и наглость иметь ерничать? Да за такие деньги я бы и сам... — не договорив, первый небрежно махнул рукой и стряхнул пепел.
Они отошли, хрипло смеясь над своей же похабной шуткой. А Иса остался сидеть, и в голове у него, как ржавая заноза, засело: «Северный Павлин». «Сам Силан». «Год каторги за ночь». Сначала его скрутила волна брезгливого, почти физиологического отвращения. Шлюха. Продажное тело. Потом — острая, колючая, унизительная зависть. Год работы. Целая жизнь в этом аду, с этой болью в спине, с этими насмешками, умещающаяся в одну ночь в шелках, среди запахов дорогих духов, а не гнилой рыбы. И, наконец, поверх всего — холодный, робкий, но цепкий интерес. Если этот... «Павлин», как его называют, действительно имеет дело с самим Силаном или с кем-то из высших купцов Лиги... то он что-то знает. Имеет какую-то, пусть и грязную, власть. Или является чьей-то слабостью. Мысль была отвратительна, но она висела в воздухе, как тот самый запах в «Тонущем Моряке» — сладковатый и прогорклый одновременно.

Иса отступил, чувствуя, как от бессилия и унижения горят не только уши, но и всё лицо. Он стоял и смотрел, как эти люди — с обветренными, как старый тик, лицами и вечно согнутыми, но сильными спинами — пили, громко плевались, перебрасывались односложными, непонятными Исе фразами и шутками. Они были здесь своими. Частью этого пейзажа. А он и его команда — чужаками, неправильно сложенным, мешающим грузом, бельмом на глазу.
Он пристроился на корточках в тени огромной, склизкой от тины сваи, растирая онемевшие, в занозах костяшки пальцев, и невольно стал свидетелем разговора двух грузчиков, перекуривавших рядом.