Чего я не знал о жизни Мартина Сметия?

Готовясь к докладу, который я вчера читал на нашем эпиграфико-папирологическом семинаре, я узнал несколько поразительных вещей, которые, вообще говоря, должен был знать гораздо раньше: историю греческой и римской эпиграфики я довольно подробно рассказываю на своих курсах, имя Мартина Сметия произношу регулярно, его Inscriptiones antiquae показываю студентам, а вот некоторые подробности биографии человека, стоящего за этим корпусом, каким-то образом прошли мимо меня.

Мартин де Смет, или, как полагалось хорошему гуманисту, Martinus Smetius, родился ок. 1525 г. во фламандском Оствинкеле и учился в знаменитом Collegium Trilingue в Лувене. В 1545–1551 он находился в Италии, прежде всего в Риме, где служил секретарем кардинала Родольфо Пио да Карпи – одного из крупнейших коллекционеров древностей своего времени. Там Сметий оказывается внутри чрезвычайно тесного римского круга гуманистов-антикваров, в котором находились Жан Маталь, Антуан Морильон, Стефан Винанд Пигий и другие. Они ходили по Риму, осматривали древности в церквях, садах и частных палаццо, переписывали надписи, делали рисунки, обменивались schedae и чужими копиями. Сметий сам перечисляет коллег, от кого получал эпиграфические тексты:

…a Benedicto Hegio Spoletino, a Iohanne Metello Burgundo, ab Antonio Morillonio, aut a Stephano Vinando Pighio Campensi…

«…от Бенедетто Эджо из Сполето, Жана Маталя Бургундца, Антуана Морильона или Стефана Винанда Пигия из Кампена…»

Мраморная плита с четырьмя рассказами об исцелениях Асклепием, о которой я вчера вещал, была описана и очень качественно срисована Жаном Маталем; Сметий сам ее видел, но текст переписал именно из автографа Маталя, о чем совершенно честно сообщил: Ego ipse vidi & ex Ioh. Metelli autographo descripsi.

Но настоящая жутковатая приключенческая история начинается после возвращения Сметия из Италии. Собранные за несколько лет тысячи надписей он начал сводить в большой корпус, который готовил для своего друга и покровителя, брюггского гуманиста, нумизмата и библиофила Марка Лаурина.

И вот 13 января 1558 дом Сметия сгорел. Вместе с домом погибла библиотека, первоначальные записи и почти весь подготовленный корпус. Сам Сметий позднее описывал масштаб катастрофы:

Non modo aedes ipsas cum tota supellectili domestica librariaque, verum etiam opus illud antiquarium cum universis schedis libellisque autographis… penitus absumpsit.

«Пожар совершенно уничтожил не только сам дом со всей домашней обстановкой и библиотекой, но и этот мой труд о древностях вместе со всеми листками и книжечками и прорисовками».

От многолетней работы остался 51 лист. Они уцелели, по счастливой случайности, потому что находились отдельно от основной массы бумаг, в каком-то сундуке. После такого Сметий, кажется, имел полное моральное право решить, что с эпиграфикой покончено. Но Марк Лаурин уговорил его начать все заново, помог ему материально и подключил к восстановлению материалов тот самый круг ученых корреспондентов. Сметий вновь собирал утраченные надписи по собственным и чужим копиям, по материалам Маталя, Пигия, Морильона и других. В результате возникла вторая редакция корпуса – удивительный памятник не только эпиграфики, но и способности гуманистов делать резервные копии друг у друга задолго до появления облачных хранилищ.

В 1565 Сметий подарил восстановленную рукопись Марку Лаурину, а затем его собственная жизнь совершает поворот, которого я, признаться, от автора эпиграфического корпуса совершенно не ожидал. Сметий принимает Реформацию и становится кальвинистским проповедником в Мехелене. Кстати здесь у нас, оказывается, имеется не поздняя легенда, а почти современное свидетельство. Через два года после его смерти, в 1569, в Брюгге была напечатана Historie van B. Cornelis Adriaensen van Dordrecht, Minrebroeder binnen die Stadt van Brugghe. И там под датой 16 февраля рассказывается о том, что произошло со Сметием восемью днями раньше:

Den .16.