Какаши: в целях самообороны я собираюсь притвориться грабителем, а вы, ребята, должны действовать мудро Наруто: окей Саске: конечно
Какаши: если хочешь жить, отдай мне все свои деньги Наруто: смело с твоей стороны предполагать, что у меня есть деньги Саске: смело с твоей стороны предполагать, что я хочу жить
ㅤЕсли представить, что те люди, которые обращались ко мне за советом, заблудились, в большинстве случаев они либо не смотрели в имеющуюся у них карту, либо не понимали, где находятся. ㅤВидимо, вы не относитесь ни к тем ни к другим. Ваша карта – пока ещё чистый лист. Поэтому вы не можете ни определить, куда вам двигаться, ни найти туда дорогу. ㅤПопробуйте посмотреть на это с другой стороны. ㅤНа белом листе можно начертить любой путь.
Спустя шесть лет я снова на пороге родной школы. Правда... из родного в ней только воспоминания.
Робко заглядываю в дверной проём библиотеки. Страшно только представить, что её хранителя там нет. Но она по-прежнему кропотливо разбирает книги и встречает меня тёплой улыбкой. Объятия наши похожи на утопающего и спасательный круг. Теперь она — единственное, что связывает меня с этим местом.
Огромная плазма, глянцевые стеллажи, ноутбуки и комфортабельное кресло. Всё это чужое. Всё это — моё наказание за наивность.
Мне сложно скрыть радостную улыбку, а ей сложно не завизжать от восторга, когда я сообщаю коротко: "Ваш ребёнок исполнил свою мечту, теперь он издаёт книги".
Набравшись смелости, поднимаюсь на второй этаж по незнакомым коридорам. Дверь классного кабинета приоткрыта. Я хватаюсь за ручку и молю всех богов, чтобы она оказалась там. Но в кабинете пусто. Как и в моём сердце.
Это был январь. Наша первая сессия. Мы хотели нагрянуть к Татьяне Павловне всем классом и отметить начало студенческой жизни. Но у Вселенной другие планы.
С нашей классной мамой мы всё же встретились. На её похоронах.
Стоя на пороге своего детства, я с тоской и тихой горечью понимаю, что возвращаться мне больше некуда. Чужие стены, чужие парты, чужие стеллажи и занавески. Холодно.
Так и не войдя в кабинет, я закрываю тихо дверь, пока в голове звучит знакомым голосом:
Нехотя просыпаюсь в темноте сибирской зимы и плетусь на кухню, где меня встречает Шаман Кинг; иду в школу и трещу все шесть уроков, а после их окончания бегу на детскую площадку, чтобы вместе с девчонками перевоплощаться в фей Винкс и палочками от дерева управлять ветром; по дороге домой собираю с земли металлические Е; ужинаю под приключения Джеки Чана в поисках амулетов; засыпаю с едва слышным звучанием гитары соседа снизу.
В субботу гуляю с друзьями от рассвета и до самого заката, провожая последний на ветке обветшалого дерева, что служило нам штабом. Старый дуб трещит и прогибается, но взбираться на него не страшно вовсе, как и не страшно случайно упасть. Потому что друзья плюнут на лист подорожника и приложат к разбитой коленке так спокойно и гармонично, будто делают это постоянно.
В воскресенье я снова на улице, но теперь мы покоряем подвалы и гоняемся за бездомной кошкой, измазываясь в грязи, пыли и паучьей сети. Из камер хранения для вещей только ты сам, никаких сумок или рюкзаков, потому что таскать в них нечего. Когда начинает смеркаться, матери зовут нас по домам через распахнутые настежь деревянные окна.
Дома ждут вкусный ужин, улыбающаяся глазами Тайра Бэнкс и полиэтиленовый шорох очередного выпуска Шрек. Новый медальон, новая наклейка и новенький биндер для хранения, потому что коллекция становится больше.
В углу телевизионной тумбы лежит стопка журналов "Вокруг света", рядом — стационарный телефон с залипающими кнопками. У другой стены — большой деревянный стол для учебы и не менее большой компьютер. Ширина его монитора равна расстоянию от Земли до Луны, которое можно преодолеть на роликовой подложке для системного блока.
Опускается ночная прохлада, и матушка выключает свет в комнате, закрывая неслышно дверь, а мы с сестрой берём свои спальные игрушки и разыгрываем настоящую Санта-Барбару. Мы пожалеем об этом завтра, когда снова наступит понедельник и придётся вставать в школу, но сейчас...
Сейчас вся жизнь будто собирается в одну точку. Концентрируется в маленьком городе, в двухкомнатной квартирке меж двух временных вех, где юное сердце бьётся в гармонии с неясным будущим целой Вселенной.
Это было начало двухтысячных, это было моё детство. И пускай в нём хватало не самых приятных историй, оно было лучшим. Таким, о котором сейчас мечтают искатели гармонии и простой человеческой радости. Таким, о котором забывают в затянувшей погоне за безграничным богатством и безусловным счастьем. Таким, по которому ноет где-то под рёбрами...
Там, где закупорено детство. Там, где бьётся сама жизнь. Там, где всегда горит свет.
Глухой отстук холодных капель о проржавевшие навесы. Звонкий шлепок грязной подошвы о раскатанную по дороге лужу. Бархатный шёпот ветра в отсыревшие щели кирпичной кладки.
Дождь
Пять букв и табун мурашек по разгоряченной коже. Один слог и миллионы нервных окончаний подают сигналы SOS от пальцев на тонкой шее. Здесь – в месте, где отчаянно бьётся живое.
Дождь
Забитое до гематом небо, пропитавшийся слезами асфальт и никотиновая паутина из пародий на честность. Боги смеются, обрушивают пенные волны на стенки черепной коробки, утягивают на дно голосами нерид.
– Осень наступает, – шепчет он тихо на ухо, будто боится спугнуть присевшую на цветок бабочку.
