#скорая.
Сначала мы оба думаем, что зонд просто не зацепился как надо, и тратим еще две минуты на повторную попытку. Леха заглядывает в шов, что-то там минуты две разглядывает, подсвечивая себя фонариком, и подсоединяет зонд снова. Но нет. На экране все та же ровная прямая. Думаю, врубаемся мы одновременно. Каждый понимает, что такой график значит, но мы молчим. В машине точно микрофоны, так что все, что сейчас происходит, делаем под Рамштайн. Но говорить все равно не стоит. Под конец Леха еще раз приоткрывает пакет и снова светит туда еще раз фонариком, но что там такое мне все равно не видно. Он как-то странно дергает лицом и задергивает молнию обратно.

Заканчиваем, когда на секундомере остается еще 40 секунд до контрольного срока. Срыв графика, конечно, не весть какая проблема, но никому из нас еще одно замечание и дополнительная проверка не нужны. Так что надо укладываться в «Регламент остановок по маршруту следования». Садимся в машину, я завожу и говорю:

— Леха, сколько можно гадить? Сколько раз тебе говорил: не жри много перед сменой. Конечно здорово, что ты любишь лес, но я хочу закончить смену, а не ждать, когда ты его удобришь.

Леха как-то отшучивается, но по глазам видно, что хотя и понял, что это сказано для записи, с нашим клиентом мы еще не закончили. Значит, вечером придет ко мне с пузырем и идеей надраться. Надо будет как-то уговорить его поговорить без этого.

Вечером оказывается, что я был прав только на половину. Леха правда приперся, но без пузыря. И сам позвал меня на улицу. Мы доходим до магазина, берем по жестянке — он, кажется, Балтику, я — Швепс, — и идем гулять. Через некоторое время я понимаю, что по привычке веду нас к карьеру. Когда вокруг заканчиваются люди, Леха не выдерживает:

— И что ты про это думаешь?

— Я? Кто у нас доктор тут? Я вообще на философском учился, у меня и допуска нету. Сам говори.

— Харе придуриваться. Ты не лучше меня умеешь график читать. Чего увидел?

— Сам знаешь что. Ровная линия. Окончательная смерть. Прости прощай, окончательный финал. Как в фильмах.

— Уверен?

— Слушай, Леха. Уверен должен быть ты, а не я. Я водила, ты врач.

— Да какой там врач!

Он тыкает в нашивку на форменке, туда, где написано: «Скорая помощь. Служба Забвения, старший фельдшер Алексей Сидельский».

— Леха, все знают, какой ты фельдшер. Ты списанный военный хирург. Списанный, потому что слишком много хотел знать. Так что говори диагноз.

Он молчит. Не понятно, то ли он боится поверить в то, что видел, то ли еще что.

— Все так, Серега. Окончательная смерть. Но такого просто не бывает. Во всяком случае медиков так уже три века учат.

— Угу. Звоним Спилбергу прям сейчас? Прославимся.

— Три ха-ха. Делать-то что теперь?

— Ничего делать не надо. Ты хотел узнать? Ты узнал. Тот, кто лежит в пакете, больше не воплотится. Завидно, конечно, но сделать мы с этим ничего не можем. И если ты не хочешь в дурку, ты на этом закончишь. Кстати, кто это был?

Он смотрит в землю и трет ухо. Это значит, что думает: соврать или смолчать.

— Не надо тебе знать, Серег. Меньше знаешь…

— Лучше родишься, сам знаю. Ладно, согласен, забыли.

Леха замолкает. Я жду предложит ли он сам, но нет. Ага, значи это просто пас. Ладно, что ж я, товарищ фельдшер, без понятия? Мы еще полчаса сидим и курим, потом молча идем назад и расходимся. Я ложусь, возвращаюсь, убеждаюсь, что воду дали, принимаю душ и ложусь спать.

Через три часа я просыпаюсь за пять минут до будильника, одеваюсь и выхожу на улицу.

Одеваюсь, выхожу во двор, надеваю наушники и иду куда ноги несут. Надо разложить все по полочкам, прежде чем идти к Лехе.

Во-первых, что-то упало за ЦЗНШ. У меня прям свребеж от этой картинки, и кажется, что я вот-вот вспомню, где я уже видел такое раньше — но нет, не видел.

Во-вторых, после этого километрах в 10 от того, где оно могло упасть, мы зафиксировали окончательную смерть. Леха знает, кто это был, но мне не сказал.

В-третьих, я сам потом перебрал чемоданчик — чтоб протереть там все и убедиться, что следов нет. А еще, чтоб проверить, не глючил ли он. Он не глючил.