#скорая.
Кажется, я выбрал не правильный вопрос — водила сразу захлопывается и отвечает казенной фразой. Он хотел разговора, ну не знаю, о футболе или о бабах. А теперь просто отбарабанил казенное: «Холодного мы к вам отгрузили. Детали разглашению не подлежат, ФЗ 34.12. Тайна личной смерти». Ну да, ну да. Все мы пуганные, мне бы все равно деталей не обломилось. Эх.

Мэн встает и уходит, выбрасывая сигарету не докурив, и что-то цедя себе под нос про говнюков из скорой. Ну и славно, не очень-то и хотелось. Зато можно дослушать кузнечиков. Когда я их услышу в следующий раз? Может, на следующей неделе, а может летом сельских смен уже и не будет, из города вряд ли еще раз выберусь.

Подходит фельдшер, я вижу, что что-то не в порядке. Он прикладывает палец к губам и дергает головой, дескать поехали. Ну, мне тоже не нужны проблемы, так что я молча гашу басик и сажусь в кабину.

По дороге назад мы молчим. Первые пять километров. Леха с самого начала врубает Рамштайн и делает вид что весь такой в музыке. Но потом не выдерживает и говорит:

— Останови, я отолью.

И молча махает мне рукой.

Ого, какие предосторожности. Мне дважды повторять не надо. Я торможу у обочины. Ставлю на ручник, и мы с ним оба идем в лесополосу.

— Серега, такое дело. МЧСовцы что-то мутят. Мне не дали сделать замер, просто сгрузили нам и все.

— И чо? Лех, тебе опять больше всех надо? Тебя ничему прошлый раз не научил?

Он нагибает голову и со всей дури пинает трухлявый корень березы ногой.

— Не научил. Я не для того сюда пришел работать. Это же скорая, мать твою! Хоть и дно, но по крайней мере, можно быть уверенным, что мы правда помогаем людям. Так что терять мне не чего, а знать кого грузим это моя обязанность. Ну и, если по чесноку — не проверю, мне же будет хуже. Я себя хорошо знаю — у меня так последние семь жизней закончились, до сих пор свербит. Ну, в крайнем случае, закончу и эту, делов-то.

— Не закончишь. Нарушение 34.12 — это принудительная жизнь лет на двадцать. В местах не столь отдаленных. Получим воспоминаний на ближайшие десять инкарнаций. Сейчас не темные века, у МЧС все фиксируется.

— Ладно. Ладно. Давай, тогда ты просто отвернешься или в лес поглубже сходишь? Я посмотрел, лейтяха неаккуратно поставил пломбу, можно взять пробы. Серег, ты меня знаешь — если сейчас не сделаем мне придется потом в морг лезть, чтоб разобраться, а это голяк.

— А что не лезть нельзя?

— Нельзя. Я себя съем, если не узнаю.

— Ок. Ладно, давай тогда по-быстрому.

Я относительно спокоен. Леха — мужик надежный, мы с ним лет пятнадцать как ездим. Все с ним хорошо: и честный он, и вообще, можно считать, единственный, кого я мог бы другом назвать. Но… если он решит что-то узнать, то лучше пусть узнает сразу. А то ему шифер зажмет, и дальше мало никому не покажется. Он и сюда-то попал откуда-то из средней азии, с военки, потому что-то что-то такое узнать пытался. Вышку не схлопотал, но разжаловали его. Думаю, встал на мозоль кому-то, кто рулил трафик нелегальных мигрантов под Гундукушем. Ну да он сам не рассказывал, а меньше знаешь, лучше родишься.

Мы открываем задние двери ПАЗика, выкатываем каталку, я прикидываю, что пломба правда позволяет подлезть под шов. Леха кидает мне пару резиновых перчаток, мы молча их надеваем. Надо делать все быстро, а то остановку больше, чем на десять минут, придется объяснять диспетчеру. Леха берет с полки диагностический чемоданчик и вынимаем щуп фиксатора и просовывает его куда-то в недра черного полиэтилена, копается там и видно, что зачитывает про себя коду, губы шевелятся. Ох уж мне эти суеверия хирургов. На лице у него выражение как будто пытается языком выковырять кусок еды из дальнего зуба, лицо одновременно задумчивое и болезненно-перекошенное от усердия. Наконец, выдыхает. Это значит, что он вставил зонд в ноздрю, и можно смотреть на дисплей.