«Машенька» Валерии Гайи Германики — дабл-фичер к недавнему «Емельяненко». Не обошлось, конечно, и без той же оторопи, в которую вгоняет реакция зрительного зала. Про фемистокловый поход на спец-показ «Емельяненко» можно тут почитать.

«Машеньку» смотрел на пресс-показе, то бишь публика вокруг была благодатная и благодарная. И снова режиссерский талант провоцирует старую добрую русскую традицию угарать над забулдыгой. Не зря документалисты-киношкольники на первых курсах устраивают облавы на уличных «синяков». Киногеничненько-с. Меметично впридачу.

В новом фильме Германика сперва проникает в палатку, в которой бездомные могут дневать (пока трезвые). У местного активиста Эдика, на которого особливо заглядывается камера, из мест жительства только ПТСР, завоеванный на Донбассе в 2014 году. Разлинованный его морщинами крупный план, развязывающий язык алкоголизм, истории с «передка» — готовые ингридиенты для социальной драмы.

А потом в Эдика влюбляется Маша, продюсер фильма. А потом пускает его в дом. А потом ждёт его, беременная, по ночам. А потом, когда над очередной самоволкой виснет стигма «насовсем», Ваня, сын Маши, давясь слезами, сообщает оператору: «И все равно… что бы он ни сделал… как бы себя ни вел… я буду хорошо к нему относиться».

Мы все Ваня.

Если Емельяненко все прощалось за спортивные заслуги, то Эдик, после каждого разговора о войне ныряющий в бутылку, — действительно неплохой парень. Если не квасит. Какая-то сила, не один лишь «зелёный змей», толкает его из разу в раз на улицу. Внутренняя неустроенность обручается со внешними обстоятельствами — и вот причесанный, приодетый мужчина мутирует обратно в оторванный ломоть.

Мы все Ваня. Потому что эта сила на наших глазах запустила вегетативный криз, вырастивший поколение безотцовщины, построивший на месте эмпатии заброшенный продуктовый ларек с выбитыми стеклами. На осколки худо-бедно лепят жвачки за 5 копеек — это психотерапия, — а прилавок иногда снабжают «Твиксом» — это соц. пакет, — где под фантиком пустота на месте второй палочки.

Мы все Ваня. Чей отчим, вчера пусть придирчивый, но заботливый, сам играющий в салки и не мешающий другим играть в «Майнкрафт», завтра собой не будет. Узнав нирвану — не узнает ребёнка, застывшего в полуметре от него, прошамкает за новой бутылкой. Это еще относительно благополучный исход. А если зубыточины, оплеухи, обвинения в том, что ты уродился уродом, идиотом, неблагодарным?

Эдик — это государство. Все сразу, любые, каждое.

И дай Бог, чтобы, как главный герой в финале фильма Германики, оно встречало сочувствием и участием родовые муки вверенной ему страны. А первый крик ребёнка, беспомощный как глас народа, — улыбкой и любовью.