Кухарка Гегеля

«Провалы очень важны — они много для меня значат. После большого фиаско я впадаю в глубокую депрессию и ухожу куда-то в темную часть себя, но вскоре после этого возвращаюсь к жизни, к чему-то другому. Художники, добивающиеся успеха, что бы они ни делали, вызывают у меня вопрос — мне кажется, это говорит о том, что они просто воспроизводят себя и не рискуют.

Если ты экспериментируешь, ты должен быть готов потерпеть поражение. По определению, экспериментировать означает идти туда, где ты еще не был, где вероятность провала велика».

Еще немного из «Пройти сквозь стены» Марины Абрамович. Великая, конечно. И что самое прекрасное в книге — открываешь её ради перформансистки, а понимаешь, что это вообще-то не просто автобиография, но цельное и замечательное литературное произведение.

>>> Возможно, я вижу связи там, где их нет. Но мне нравится думать, что между этими вещами есть какая-то рифма: между человеком, который пишет политический лозунг на стене, художником, который использует собственное тело как политическое высказывание, и югославской моделью, в которой человеку предлагалось быть не только зрителем. Именно поэтому в Белграде мне все время кажется, что политика здесь — это не только то, что происходит где-то наверху, а еще и способ человека присутствовать в общем пространстве, и в этом тоже есть своя харизма.

P.S. А вот и небольшая коллекция граффити, которую я успела снять.

Белград политизирован невооруженным глазом: здесь, пожалуй, самая плотная завеса граффити на стенах, которую я когда-либо видела. Попробовала разобраться, почему их не закрашивают.

Насколько я понимаю, здесь переплетаются две причины — финансовая и культурно-мемориальная. С одной стороны, у коммунальных служб действительно не хватает ресурсов, чтобы оперативно закрашивать все появляющиеся надписи. С другой, есть культура, в которой к граффити относятся спокойно, в том числе воспринимая их как независимую политическую трибуну. В 90-х во время масштабных протестов против режима Милошевича граффити были способом доносить альтернативную информацию и лозунги.

При этом не совсем понятно, что здесь причина, а что следствие: большое количество новых граффити делает их уничтожение практически невозможным — или же, раз их не уничтожают, людям хочется говорить на стенах чаще и громче.

Вообще, в том, что на стенах появляются политические послания, есть что-то красивое — пусть не всегда эстетически, а скорее как метафора: город говорит с тобой и с людьми на другом уровне. Мне хочется думать, что эта красота лежит еще глубже — в той политической модели, которая была свойственна Югославии при Иосипе Брозе Тито.

Тут небольшой личный дисклеймер о том, что я воспитана в несколько странной семье. Несмотря на имевшийся дома красный угол — небольшой иконостас, — бабушка с детства говорила о коммунизме как о всеблагой идее, которая великолепна в теории. Но при этом считала, что конкретные люди эту прекрасную идею не вывезли. Поэтому где-то внутри меня появилось убеждение, что пусть даже большие идеалы могут выродиться в то еще говно, само движение к социальным правам и свободам — единственно верная стратегия. Просто для нее лучше не рубить с плеча и с головы.

И когда я узнала о коммунистической модели Тито в Югославии, я буквально влюбилась, подумав, что это — та самая необходимая модель. С самоуправлением рабочих коллективов, когда сами трудящиеся участвуют в принятии ключевых решений на предприятии. Это как будто дает человеку попробовать на вкус, что такое ответственность за коллектив.

Хочется верить, что политизированность белградцев — это такой красивый выверт этой теории, ее неожиданное продолжение: люди уверены, что могут и имеют право решать, что должно происходить с их политическим и социальным окружением. Сейчас я, конечно, менее романтичная натура и не уверена, что это работает так. Но Тито был второй после Павича причиной, по которой я очень мечтала попасть в Белград.

С «титоизмом» и политической жизнью Сербии связана другая хорошая книга — Марины Абрамович «Пройти сквозь стены». Это автобиографическая книга о жизни известной художницы-перформансистки. Кроме того, что сама книга потрясающая, она помогает понять ход мысли Абрамович, увидеть, что траектория движения ее творчества действительно последовательна, как художница, работающая с границами, она не могла отделить себя от политики.

Родители Абрамович были из партизан и близки к Тито, хотя в разное время и в разной степени разочаровывались в политике. Отношение Абрамович к Тито неоднозначное, но она признает его «харизму»:

«Харизма была совершенной, непреодолимой. По моему телу шел ток, когда я его слушала, а из глаз текли слезы».

«Ему удалось построить свой коммунизм, оставаясь при этом не связанным ни с американцами, ни с Советами, и сформировать свой блок таких же независимых государств».

«…делал он это все со вкусом. У него был дух плейбоя».

На территории бывшей резиденции Тито сейчас расположен Музей Югославии, но он во многом превратился в законсервированный памятник самому деятелю. И устроено все это с размахом: например, там есть коллекция подарков из разных стран, портреты правителей, деятелей и известных людей с автографами. Это составляет основную экспозицию и выглядит завораживающе. >>>

Вышел номер журнала «Прочитано» о лиминальных состояниях, где опубликовали мой рассказ «Вывертыш». Получить его и посмотреть верстку я еще не успела, потому что уехала в отпуск, но уверена, что всё супер: мне уже показывали вариант, в котором мой текст объединили с интервью ребят из «Упсала-цирка» — крутейшего проекта.

Там же, в «Упсала-цирке», проходила первая (кажется, первая) презентация сборника, где я читала тот самый рассказ. Он вообще о человеке, который очень хочет быть крутым и уметь делать всякие выверты и прыжки, но лажает, и ему сложно это принять.

Мне же кажется, что свои лажи я уже хорошо принимать научилась. Так вот, на чтениях рассказов мне повезло с лиминальным контекстом. Когда я дошла до самой сюрной части рассказа, возле шатра прошел мужик с колонкой, из которой разносилось «хоп хэй ла ла лэй» и очень мешала читать и слушать. Плюс по сравнению с песнями Агутина мой гений определенно тускнел!

Иногда нужно реагировать как-то быстро: предложить сделать паузу или крикнуть в микрофон: «мол, чел, давай потише, у нас тут мероприятие». Но как назло, мне в такие моменты в голову лезет только какая-то дурь (возможно, поэтому я — писательница).

Я, например, сидела и думала, как круто сейчас жестко погнаться за чуваком и наброситься на него с яростью львицы. Так я могла бы стать героиней СМИ типа: «Сумасшедшая петербургская писательница напала на циркача во время благотворительной ярмарки». Мне нравится.

Еще мне в голову пришел вариант, где можно было запеть вместе с Леонидом Николаевичем, но был риск облажаться, «потому что если рок-н-ролл, то он должен быть красивый» (это как раз цитата из рассказа в «Прочитано»). Поэтому пришлось выбрать самый нормальный вариант — переждать и предложить паузу. А неизвестный мужчина, увы, не попал в заголовки газет в компании меня.

Если с вами тоже происходят подобного рода лиминальности, вы можете купить сборник. От меня есть скидка 10% по промокоду KONDRAKHINA, но действует он только до 15 сентября, потому что я поздно вам рассказала, так уж вышло, что дедлайны — это тяжко.

Мечта увидеть Белград поселилась во мне после чтения Милорада Павича. Мне долго рекомендовали его как постмодернистское письмо, но оказалось, оно — поэтичное. Там, в прошлом, я читала «Хазарский словарь» и думала, что «поэтичное — это когда слово появляется быстрее его осмысления», а у Павича иначе: «образ появляется до слова и за ним примерно строится весь текст».

Дальше были другие тексты Павича — «Пейзаж, нарисованный чаем» и «Звездная мантия». «Звездная мантия» удивила особенно: многие образы и раньше было сложно расшифровать, а эта книга отдавала чуть ли не пошлостью… То герой лишает девушку девственности, надев большой перстень на пенис (возможно ли это физиологически и что тут большое, что маленькое, я запуталась), то объясняет, что сперма — это как подоил козла, только семя, которое должно упасть в плодородную почву — женщину (ну, последнее сравнение не ново, конечно, не будем судить).

Но до поездки в Белград (уехала оттуда пару дней назад) я села перечитывать именно «Звездную мантию», которая построена то ли как астрологический путеводитель, то ли как сонник — и тем самым задает структуру. В этот раз я тоже весьма кривила лицо и от козла, и от перстня, но к концу книги все-таки заново влюбилась в Павича. Он как-то так говорит о любви и жизни, что мир становится словно управляемое сновидение — зыбким, но волшебным.

Что есть правда в таком тексте, сказать вряд ли возможно, и сам Павич сначала был (да и, наверное, есть) популярен в Европе, а затем осужден за политические мнения в поддержку сербов, и творчество его подверглось критике вслед за автором. Если кратко, Павича считают националистом, и есть вероятность, что это действительно так — вот, например, краткий обзор на КиберЛенинке. Я не сужусь говорить за его взгляды, но идея из статьи о том, что Павич «был гораздо большим византийским националистом, чем сербским», кажется мне как минимум заслуживающей внимания, потому что его интеллектуализм и преподавательская карьера, по-моему, помогали создавать тексты не то чтобы вне политических интерпретаций, но такие, где образность настолько сильная, что слова и интерпретации за ними не поспевают.

В «Звездной мантии» меня поразил и другой момент: как за гороскопами, странностями и поэтичными сюжетами мелькает реальность, вокруг которой иначе и не ясно, как строить монолог. На самом деле «Звездная мантия» — это книга о том, как на Югославию падают бомбы, а у людей вообще нет никаких возможностей справиться с ужасом.

Кроме любви, как кажется нам в какой-то момент. Но и та оказывается бессильна. Но, наверное, слабеет любовь эротическая, а любовь к ближнему может гораздо больше. В «Звездной мантии» много человечного хотя бы в том смысле, что Павич предлагает стать читателям ее соавторами, и ты чувствуешь, что какое-то бремя мира лежит и на тебе самом тоже. Есть ответственность в незабвении другого и других, в возможности быть рядом и пытаться слышать.

Это еще один пункт, почему я все-таки до сих пор люблю Павича: у него самые принимающие в мире герои — будь то судьба или человек. С какой бы странной фразой или просьбой ни подошел прохожий, герой направит его, потому что все мы друг другу проводники в мире хаоса и повторения одних и тех же чудовищных болей.

Долго не думала, что мне есть чего сказать и думать по ситуации с Анной Виленской и её курсом о музыке, где музыковеды нашли ошибки в популяризаторских лекциях про Средневековье. Но эта история как-то попала в мои уязвимые точки, что я мыслями к ней возвращаюсь.

Во-первых, страх ошибки — это, кажется, вообще главный мой страх. Не понимаю, что там случится после тотальной ошибки, но мне кажется — катастрофа. Все точно поймут, что я тупая, ни гроша не стою, и можно спокойно отправить меня на дальний остров, куда ссылают всех глупцов.

Но в исследовательской работе ошибки — нормальная часть процесса. Для чего и нужны рецензенты: чтобы вовремя сказать, что ты идёшь не туда. Другое дело, что в реальной жизни вместо рецензентов мы чаще сталкиваемся с какими-то херами, которым гораздо интереснее ткнуть палкой, чем помочь.

Во-вторых, меня почему-то очень задело ощущение, что в мире нет никакой иерархии. И тут я ужасно путаюсь в эмоциях. Потому что, с одной стороны, любые иерархии я оспариваю и отвергаю (ну, я же недаром Паланика с юных лет читаю). А с другой — ужасно хочется, чтобы в мире существовали авторитеты. Чтобы был кто-то, кто знает, как правильно. Чтобы термины были чёткими, мы говорили на одном языке и понимали друг друга. Теоретически я понимаю, что мир так не устроен. Практически — я от такого непостоянного мира устаю и мечтаю о теоретическом.

А между книжным делом я и вовсе периодически вступаюсь за «В интернете кто-то неправ!» Аси Казанцевой, потому что почти уверена: многие, кто ругаются на Казанцеву, её не дочитывали. Главную мысль Ася прям прописывает, мол, я вам обрисовала путь рассуждения, который привел меня к этому выводу. Пройдите похожий путь сами. Найдете другой ответ и оспорьте — я только обрадуюсь, потому что это будет означать, что книга сработала. Примерно на этом топливе, по-моему, и двигаются большинство популяризаторов, потому что в их мире в принципе иначе устроен институт рецензирования и прочих исследовательских конструкций (не скажу, что мне это любимо, но тут возвращаемся к боли под номером два).

У популяризатора, как и у самурая, возможно, есть только путь. Другое дело, что если самурай решил этот путь монетизировать, то сразу возникает вопрос: а как это сделать этично. И вот тут у меня, к сожалению, ни одной мудрой мысли нет, деньги — вообще не сильная моя сторона.

Но есть и неожиданно хороший вывод.

Несмотря на то, что я вообще не очень верю во всякие глобальные сущности, ужасно хочется, чтобы они существовали (опять боль номер два лезет). Чтобы, например, было какое-то Благо, которое больше человека и к которому можно подключиться — только так людям жить и надобно. Чтобы существовало некоторое Слово, которое действительно меняет сознание, примерно как обещает гипотеза лингвистической относительности.

После всей этой истории у меня осталось ощущение, что есть исторические контексты, к которым мы просто не можем подступиться с современными представлениями. Будто меняются сами основания мышления, и наши привычные инструменты начинают сбоить. И именно это кажется мне самым поддерживающим. Потому что если контекст способен так отчаянно сопротивляться нашему пониманию спустя сотни лет, значит, в нём действительно есть какая-то огромная сила. А если так — то как же интересны все эти самурайские пути, которыми люди пытаются к нему подобраться. И, возможно, нам действительно нужен не путь, а самурайская вечеринка, где каждый из них своим путем точит камень бытия. Наверное, так говорить нельзя, но в целом остров глупцов с годами перестает видеться таким уж страшным.

У «Сеанса» вышла новая книга в серии «Лица» — о Поле Томасе Андерсоне. Предыдущая книга в этой серии выходила больше года назад, так что это само по себе событие.

Вообще, что сэр Пол Томас Андерсон — гений, я решила после первого же фильма, который посмотрела — «Нефть». От и до, по-моему, трагическая история. Трагедия в ней есть в каждом кадре, каждой реплике, будто изливается наружу вместе с черными нефтяными всполохами, бьющими из земли. Тогда же я влюбилась и в саму метафору нефти: история вроде бы про золотую лихорадку, только ты с самого начала оказываешься перемазан чем-то черным, вязким и страшным.

Во второй раз я решила, что Пол Томас Андерсон — гений, когда посмотрела «Лакричную пиццу». Меня больше всего поразило, насколько этот фильм не похож на «Нефть» по интонации и как свободно он балансирует между иронией и серьезностью.

В новой книге «Сеанса» есть тексты обо всех фильмах П.Т.А., вплоть до «Битвы за битвой». Ее, кстати, я как раз не полюбила — так что, возможно, текст о ней окажется самым значимым. Вообще мне нравится сама идея: посмотреть на режиссера сразу с нескольких точек зрения.

Ну и сами книги «Сеанса» я люблю не только за тексты, а за изящество и красоту. В них есть что-то, отчего начинаешь скучать по эпохе, которой я на деле никогда не встречала: когда музыку слушали альбомами, романы читали в «толстых» журналах, а журналы — целиком, а не отдельными статьями из интернета. Они как будто возвращают ощущение полновесного контекста.

Так, последний, 94-й номер посвящен Мэрилин Монро и историческому контексту 1950-х — переходному десятилетию, тоже, кажется, насквозь трагическому. Листаю сайт «Сеанса» и ловлю себя на мысли, что все это странным образом перекликается с «Нефтью»: снова золотая жила, обещание успеха, а под ним — что-то темное, вязкое и неизбежно затягивающее.

А если хочется чего-то более приятного на вечер, рекомендую «Лакричную пиццу». Как же это хорошо и красиво.

примерно год назад ходила на Фонарь в Упсала-цирке на писательский мастер-класс Яны Верзун. не то чтобы я хотела что-то писать — скорее, послушать Яну.

закончилось всё разговором про Бахтина, жизнь веселый карнавал, сильным дождем, снесенным навесом, побегом от летней бури и поиском нового пристанища в одном из цирковых залов. мы сидели на батуте, и я начала писать автофикциональный рассказ. от авто там осталась история о том, как я несколько раз подворачивала ногу, от документальности — рассказ подружки о том, как она приехала в больницу, а там врач несет барана. всё остальное — фикционально, но вполне серьезно, потому что мир совершенно сумасшедший. а ещё потому, что я обожаю тетрадки из поликлиники, которые существовали раньше, — это же почти книжка о тебе.

после этого рассказа мне написали «Прочитано» и позвали в третий выпуск журнала про всякие лиминальные состояния. я тогда как раз грустила, что мои придурковатые герои никому не нужны. оказалось — нужны.

и вот год спустя буду читать этот рассказ на новом Фонаре.

приходите выбирать книжки (деньги пойдут на благотворительность, что особенно приятно), а в 18:00 — слушать наши рассказы

Моя одногруппница с журфака Ксюша Морозова делает подкаст «История обмана» — о мошенниках и их жертвах.

В основе концепции — важная мысль, которую я поддерживаю. Жертвой мошенничества может стать каждый при должных условиях, потому что у каждого из нас, даже подозрительного, бывают переломные моменты, когда бдительность ослабевает.

Я сама однажды отправила мошеннику две тысячи рублей — на заре взломов ВК. Мне написала подруга, с которой мы часто перекидывались деньгами. У нее была узнаваемая манера письма со своими знаками препинания и смайликами, мошенник ее повторил. Мне даже в голову не пришло, что здесь может быть что-то нечисто. Для протокола: это были почти последние мои деньги, поэтому я много плакала, но надеюсь, что хотя бы получила на эту сумму прививку от некоторых схем.

И у меня есть еще более радикальное убеждение: каждый человек может попасть в секту.

Последние несколько месяцев я слежу за тем, как Ксюша пишет об Артуре Сите — человеке, который построил бизнес вокруг ретритов, сети ресторанов DOBRAW RESTAURANT, а главное — своего великого знания. По сути, система держится на эксплуатации людей: они не получают зарплату, зато получают близость к гуру, который обещает им благо. Подробнее лучше читать и слушать здесь.

История Ситы похожа не на мошенничество, а на секту. Здесь есть культ личности, изоляция от общества и другие характерные признаки. Слава богу, есть люди, которым удалось выйти из этой системы, и они объясняют примерные механики лидера секты.

А теперь — уже о литературе.

За последние годы я читала две художественные книги о сектах — нашумевший «Риф» Алексея Поляринова и недавно вышедший роман Нелли Зайцевой «До встречи на Сириусе».

Обе книги объединяет особенность: в определенный момент в них словно проваливается время. С литературной точки зрения, возможно, хочется, чтобы этого не происходило. Но я понимаю, что тут возникает исследовательский прием.

Когда-то мой взгляд на секты складывался еще и под влиянием текста Елены Костюченко. Бесстрашная и смелая, в молодости она отправилась на тренинги «Розы мира» и едва сама не оказалась внутри секты. Спасла ее случайность. Участников держали в состоянии транса по 12 часов подряд, и, как объясняет журналистка, после такого мозг уже не остается прежним.

Эта история запомнилась мне как раз ощущением времени. Во время транса повествователь будто исчез из статьи. Человек буквально не помнил, что происходило, — вот он уже лежит на полу и переживает нуминозный экстаз.

В упомянутых романах происходит примерно то же самое. Поляринов сужает сектантский опыт до ритуалов и нескольких страниц, так что в какой-то момент даже возникает ощущение, будто автор просто устал писать. У Нелли темп тоже сбивается, но повествование остается более подробным. Точно знаю, что среди источников была и Костюченко с «Розой мира».

Не знаю, чего именно я требую от книги о сектах (да в принципе не требую, просто слежу за развитием темы). Автору приходится одновременно решать художественную задачу и сохранять правдоподобие мира, где герой как бы отсутствующий. Мне кажется, что это тот случай, когда литература становится действительно исследованием. Прежде чем интерпретировать такую тему, её важно освоить. Что «Риф», что «До встречи на Сириусе» — некоторое плато, где можно пространство темы оценить в разных интерпретациях.

И, возможно, литературу о сектах авторы учатся писать именно потому, что повествователи, способные рассказать об этом опыте, буквально исчезают у нас на глазах, проваливаясь внутрь собственной головы и души.

Обе книги рекомендую. У Поляринова получилась семейная сага, у Нелли — дерзкая, задорная проза, которая для меня приобрела эсхатологический привкус совершенно внезапно.

Ну и «Историю обмана» тоже советую. Кажется, в этом проекте происходит встреча с тем самым отсутствующим рассказчиком. Люди, вышедшие из секты, рефлексируют свой опыт, хотя Ксюша по крупицам собирала историю, упорно искала пострадавших и помогала им делиться этим опытом, за что я её бесконечно уважаю.

на день рождения подарила себе время. Взяла выходной на работе, целый день гуляла и, наконец, добила редакторские правки по книге.

работается хорошо.

у меня было три итерации романа:
одна — моя,
одна — после чтения близкими людьми,
одна — после бета-ридинга Евы Реген
(и это не считая самого начала, когда я написала авторский лист, поняла, что двигаюсь не туда и отложила текст месяцев на 10, после чего переписала всё заново).
при учете этого — правок было не так много, но некоторые пришлось мысленно осваивать и принимать,

потому что к некоторым идеям прикипаешь настолько, что если попытаться от них отказаться, не отдаешь себе отчета, лучше стало или хуже.

одна из самых сложных правок — название.

во многом текст стал таким, какой есть, из-за (теперь уже чернового) названия «Надеюсь, теперь я нормальная».

в последние три с половиной года на мою оптику влияла, конечно, работа с людьми с ментальными особенностями и моих мыслей о «нормальности» в принципе. мне всегда казалось, что есть какой-то эталон человека, к которому нужно стремиться. но оказалось, что путь к этому мифическом человеку лежит в какой-то совсем параллельновселенной плоскости. эталона, кажется, не существует, есть только путь, на котором мешает вот это постоянное недовольство собой «ненормальной». постепенно я прихожу к донельзя простой и банальной мысли, что никакой «нормальности» вовсе нет — и об этом роман.

но не только об этом.

как раз логика куратора была в том, что «Надеюсь, теперь я нормальная» больше о чувствах и ранимости, но сам текст всё-таки работает в другой плоскости, и ожидания обманываются. я эту логику понимаю. редактор тоже отметил, что название наивное, а текст о другом. и ещё из комментов даже тех, кому название нравится, что звучит как селф-хелп нонфик (я, кстати, вообще не против, если роман кому-то хелп).

в общем, это точно самая сложная правка, я крутила разные названия и уже не понимала, где делаю лучше, где хуже. плюс я уже не очень могу от текста отстраниться.

одно из названий выбрали, роман ушёл в корректуру, но новое я вам пока не скажу (потому что а что, а вдруг что-нибудь поменяется).

иронично, что именно название оказалось тем местом, где мне тяжелее всего что-то отпустить. вроде бы несколько слов на обложке. но на деле — слова, с которыми я жила года два и через которые объясняла себе роман.

но если текст и правда про отказ от идеи единственной правильной версии человека, то, наверное, ему тоже не обязательно всю жизнь носить первое имя, которое я для него придумала. посмотрим, как мы привыкнем друг к другу уже с новым.

Как вы могли заметить, я стала больше бубнить, и связано это, возможно, с тем, что сегодня у меня день рождения!

К каждому дню рождения обязательно наступает растянутый во времени период, который я условно называю «а что ты сделал для хип-хопа в свои годы?». И каждый год ответ неутешителен: недостаточно. Случается ли такой концепт как «достаточно» в принципе, я пока не поняла, но, как говорится, какие мои годы.

В этом году у меня действительно появился подарок, который я хочу и который пока идет мимо моих финансовых планов. Я хожу в школу вокала и сейчас коплю на будущий абонемент в школу «ковёр» (сразу 18 занятий). Можно сказать, исполняю детскую мечту стать певицей (о да, я хотела) пусть и не в жанре хип-хоп, хотя кто его знает.

Если вам хочется меня поздравить и поддержать, вот ссылка. Только чур потом не отписываться после видео с песнями!

А можно репостнуть какой-нибудь мой пост и рассказать, вот, мол, вот какой замечательный канал существует на свете. Это будет тоже очень приятно.

И вообще спасибо, что мы все здесь сегодня собрались. На самом деле я до сих пор удивительно офигеваю, что нашлось 800 с лишним человек, которые меня читают.

Наверное, здесь мне становится особенно грустно. Можно во всём обвинить капитализм, и это не далеко от реальности, но мне кажется, что это — такой уроборос, где сам заказчик уверен, что такой-то материал не продастся и покусывает себе хвост, мол, не продастся. За годы хвост оказался настолько прокусан, что читательское восприятие менялось совместно с издательским. Че дают — то и читаем, вот и приучились читать всё, что не требует сильного внимания и включения.

В этом плане я обожаю пример немецкого телевидения 80-х. У них был формат «культурных окон», где крупные телеканалы были обязаны выделять эфирное время для культурных и просветительских программ. Сразу после развлекательных фильмов , боевиков, мелодрам, каналы пускали десятиминутки с философами. И по всей Германии после развлекательных шоу внезапно появлялись рассуждения от Бодрийяра или Исайи Берлина (по-моему о таких десятиминутках я впервые и узнала из какой-то книжке о Берлине).

Здесь мне тоже видится некоторая литературщина, где простой работяга завода посвящает себя рассуждению о смыслах вместе с Бодрийяром, но какая же красивая эта литературщина!

5. Техзадание на искренность

В маркетинге есть формат UGC-контента, то есть творческих текстов, видео, сделанных пользователями с продуктом компаний. Но любой новый формат рано-поздно пожирается институциями, и вот уже появилась должность UGC-креатора — человека, который снимает видео для соцсетей брендов по конкретному техзаданию. Здесь определенно есть противоречие, потому что само ТЗ явно превращает пользовательский контент в контент профессиональный. А единственная возможность какую-то авторскую смелость сохранить — не давать техзадание, подобно истории с уоллесовским эссе.

В тексте писатель также критикует рекламу о лайнере другого автора Фрэнсиса Конроя, который как раз сделал изящную «открытку», хотя статья маскируется под эссе. Текст Конроя возмущает Уоллеса ещё и тем, что «фундаментальными обязательствами эссе должны быть обязательства перед читателями», а читатель «склонен относиться к эссе с довольно высоким уровнем открытости и доверия».

Я солидарна и хочется распространить эти обязательства вообще на любые тексты и рекламу. UGC ведь и задумывался как пользовательский опыт — искренний и честный. А теперь и на него появляется техническое задание. Вместо нативного, иногда кринжового, но живого упоминания — штука, которой трудно подобрать название — это же и не вранье в полной мере этого слова, но и правдой здесь не очень отдает.

Уоллес пишет, что бизнесмены зашли так далеко в стремлении всё предугадать, что убирают любой дискомфорт — даже из будущих человеческих впечатлений. Текстами людям заранее внушают, что они должны чувствовать. Но это тоже не то чтобы вранье. Тебя просто старательно избавляют от любого дискомфорта, а вместе с ним постепенно исчезает ощущение собственного желания вообще.

Если бы у меня был рецепт, как от этого избавиться, я бы сказала. Но его нет. Могу только представить, что реклама должна быть немного больше похожа на журналистику. А правило одной секунды идет в жопу.

6. С одной стороны,

я всё-таки оптимистично думаю, что смелость и искренность всегда победят. И нет никаких правил, то же поколение альфа, каким бы оно ни было, всё равно придет к секундам, минутам, часам и годам, в которых ищется смысл. Поэтому паниковать рано, хотя и расслабляться, кажется, тоже не стоит.

7. С другой стороны,

может быть, пошли мы с Уоллесом в жопу. В конце концов писатель повесился у себя дома в 46 после долгой депрессии. А Фрэнк Конрой дожил до седин и наверняка замечательно отдохнул на круизном лайнере.

Маркетинг, Дэвид Фостер Уоллес и мой бубнеж

1. Жми на кнопку, крыска

В видеообучалках по маркетингу стала встречать гипотезу, что мышление пользователей изменилось: если для зумеров действовало правило трех секунд, чтобы их заинтересовать, то для поколения альфа у тебя есть уже одна секунда. Оставим в стороне тот факт, что я не очень верю в эти обобщения про поколения. Но сама максима про одну секунду кажется мне исключительно литературной. И антиутопичной.

Это похоже на «Бесконечную шутку» Уоллеса, где человек, посмотрев загадочный одноименный фильм, как подопытная крыска не может перестать жать на кнопочку — настолько ему всё в кайф. Примерно таким мне видится односекундный скроллинг ленты: гипертрофированная невозможность сконцентрироваться.

И всякое, конечно, бывает. И скроллинг, и щелканье каналов телевизора, и чтение, когда ты вроде прочел страницу, а думал о чем-то своем и теперь даже не помнишь, что там вообще было. Но мне всё-таки кажется важной ответственность и искусства, и маркетинга за то, что ты делаешь. Если твоя цель — только продать, ну да. Будешь целиться и в одну секунду, и в геймификацию, и в очередной хук, который позволяет эту секунду преодолеть и за столь короткое время засесть у человека в голове.

Уоллес в «Бесконечной шутке», мне кажется, предусмотрел и гениальные маркетинговые ходы. Там компании с радостью покупают календарные годы. Например, «Год Подгузников для взрослых Зависим». Это «субсидированное время», где права на именование каждого года продаются с аукциона крупным брендам. То есть весь год проходит под лозунгом одного бренда — его невозможно не заметить.

2. Цена человеческого внимания

Сейчас в связи с правилом одной секунды думаю, может быть, и компании в «Бесконечной шутке» покупают годы без радости, просто иначе уже не представляют возможность борьбы за человеческое внимание, которое, вероятно, обмельчало.

3. Тоска по гонзо-журналистике

Как сммщик я прекрасно понимаю, как сильно бьют по нервам низкие охваты и как хочется бежать туда, где алгоритм награждает быстрее и щедрее. Но ведь и мы понемногу воспитываем привычки аудитории. Если каждый раз соглашаться, что человеку нельзя дать ничего сложнее одной секунды внимания, однажды действительно окажется, что нельзя.

Не скажу, что это истина в последней инстанции. Но я вижу примерно так.

Как раз читаю избранные эссе Уоллеса — и это, конечно, по-другому феноменально. С одной стороны, вспоминается мем: «А я думаю, что ты хуила выпендрёжная». Текст на шестьдесят страниц про Линча — кто у тебя его сейчас купит, закажет и вообще дочитает? А с другой — какая же в его обзорных материалах есть журналистская смелость, по которой я ужасно скучаю. Как скучаю по гонзо-журналистике — шероховатой, местами до смешного неудобной для чтения, но совершенно особенной. У Уоллеса примерно то же самое.

Здесь есть и условно рекламные тексты. Например, Уоллес отправляется в круиз, где его просят не переживать: «нужна всего-то как бы большая литературная открытка — вперед, обойди Карибы на стиле, расскажешь, что видел». Вместо этого он пишет текст на 100 страниц — с рассуждениями о свободе, о том, что исполнение желаний не всегда есть благо, и даже о смертельном инциденте, который, возможно, превратно толкует.

Хотелось бы увидеть лицо редактора или менеджера по рекламе, которому всё это пришло. Я, честно, не верю, что сейчас такой текст можно продать даже самому прогрессивному медиа. Но тогда журнал остался в восторге. Текст вышел в январе 1996 года в Harper’s Magazine, который изначально и оплатил Уоллесу этот круиз. Статья заняла центральное место в номере и вышла под названием «Shipping Out: On the (Nearly Lethal) Comforts of a Luxury Cruise».

4. Десять минут с Бодрияйром

Я думаю: а как бы я сама отреагировала, получив подобный рекламный текст? Формально у человека была задача рассказать о круизном лайнере, продать его.

Получилось ли это. Думаю, да. Потому что стратегия тут вполне обычная: эссе во многом прошумело. На нишевую аудиторию, так сказать, но ты сто страниц думал о свободе под флагом круизного лайнера.

За последние три месяца провела два случайных и не самых приятных эксперимента над собой.

В первом эксперименте — смотрела много контента, подбирая разные референсы. Пыталась ответить на вопрос, какими могут быть соцсети и что можно новенького внедрить в аккаунты, так сказать, «залетающего». Вместо референсов впала в экзистенциальную дыру, где все видео слиплись, смешали и утянули меня за собой в депрессивную пропасть.

Спустя долгое время любви к инстаграму, готова признавать, что последние изменения (ну, как последние: может, полгода) алгоритмической ленты кажутся мне страшными. В основном мы распрощались с «успешным успехом», но вылез другой ушат дерьма — огромное количество скандальных историй, обвинений брендов, селебрети, таксистов и т.д. Признаю, что многим случаям жестко полезна огласка и, видимо, потому что я пытаюсь как-то этично в данном случае действовать и автора поддержать, таковых «скандалов» сыплется на меня всё больше. Но это реально влияет на ощущение устойчивости и безопасности.

И да, я понимаю, что ощущение безопасности и контроля над миром — это ложь, но расшатывать сознательно себя не охота. Самый ужас в том, что и оторваться невозможно: это ощущение «вуайеризма» — феноменальное.

А «успешный успех», на мой взгляд, оцифровался: теперь это не результат, а процесс. Как сделать то-то в работе, как внедрить то-то в жизнь, 5 способов сделать классный монтаж, а не как ты, говнюк, который ничего не умеет. Остановиться тоже никак не получается: мне захотелось научиться монтировать видео, перепоручить часть задач ИИ, танцевать на пилоне, уехать в лес заниматься йогой. Короче, у меня и раньше была проблема с тем, чтобы отказаться от какой-то деятельности, а теперь... сто тыщ сценариев живут в моем сердце одновременно и доводят его до тахикардии (не шучу: у меня усилилась тревожность).

Во втором эксперименте — я начала пользоваться ИИ, к которому в целом отношусь с опаской. Честно, я не бабка с клюкой, я понимаю, что ИИ — инструмент, и не пытаюсь его демонизировать. Но я бабка пока еще без клюки, которая подошла к делу «с умом» и решила, что мы передадим ИИ некоторые некреативные задачки, к примеру, редактуру коммерческих текстов, потому что из-за объема работы я достаточно часто пропускаю какие-то речевые неточности и ошибки.

В некотором роде это тоже ускорило мой темп работы. По крайней мере мне так показалось на первый взгляд — больше текстов, быстрее движется мысль...

Но спустя эти месяцы я понимаю, что это — какое-то насилие над собой, потому что я не хочу ускорять свою производительность. Несмотря на делегирование искусственному интеллекту, внутри моей головы не становится больше возможностей усвоить информацию. Я написала текст — передала на редактуру, перепроверила текст еще раз. Во мне не стало больше сил на еще дополнительные инфоповоды, это только видимость.

Более того, через какое-то время я начала штурмить с ИИ идеи, а потом обсуждать рабочие процессы и траекторию моего развития как специалиста. Нейросеть предлагает действительно хорошие варианты, об нее можно «думать», но в случае диалога с живым человеком ты чувствуешь реальность — я думаю, этому способствуют паузы, возможность подвергнуть сомнению реплики собеседника, осцилляция от ироничного к серьезному... Не знаю, какие точно причины, но твои мысли трансформируют гармоничную среду. А с ИИ мой внутренний хаос разгулялся вовсю.

И соцсети, и нейросети — это действительно инструменты, ими можно и нужно пользоваться. Но любой инструмент в неумелых руках может быть разрушительным: в конце концов можно гвоздь в стену попытаться молотом забить. Видимо, у меня руки пока неумелые.

Поэтому с удовольствием пишу этот текст без всяких ИИ, и вероятно с ошибками. Но моими собственными, которые я в пространстве собственного блога уж точно готова принимать.

Вот и пришла с хорошими новостями. Договор на дебютный роман подписала.

Если всё пойдет по плану, книга выйдет осенью. Я пока не придумала, как описывать сюжет: полюбила все символы и сюжетные линии, поэтому сложно вместить это в аннотацию.

Но если попробовать кратко, это — книга про девушку Веру, которая редактирует эротические и плохие книги, строит не самые этичные отношения, видит русалок на Обводном канале и привязывается к нейросетям, параллельно пытаясь понять, что именно сводит ее с ума.

А еще о том, что жить с голосами в голове бывает проще, чем без голоса вообще.

Издательство «Городец», серия «Во весь голос», 500 экземпляров.
Благодарна за доверие ❤️

Писала сюда в последнее время мало. Нужно признать: я немного подвыгорела из-за романа. Сейчас успела собраться с силами на еще одну редакторскую итерацию — надеюсь скоро прийти с хорошими новостями. Но дело не только в этом.

В марте вышла на новый рабочий проект. Теперь веду соцсети не только «Огурцов», но и нашего же НКО «Простые вещи». Опасений было много, например, что не хватит ни меня, ни фокуса внимания, поэтому первые полтора месяца оказались самыми жесткими. Сейчас поспокойнее, хотя небестревожно.

Мне кажется, каждый день я вижу очень много красоты, но не успеваю ее выхватывать. Будто у меня в руках что-то большое и хрупкое, а показать получается лишь 0,0000001% от этого. Да и дела идут с переменным успехом: как и многие, я замечаю, что 2026 год стал еще тяжелее, чем предыдущие, в том числе экономически. Меньше людей, донатов. Зато суеты и нервяка на этой почве больше. Тревожусь и суечусь, и из-за этого толку меньше.

В общем, все месяцы собиралась с силами и сегодня собралась рассказать, чем за это время горжусь.

во-первых, уже завтра в «Огурцах» литературное мероприятие. Если не заняли вечер, приходите говорить об эко-фикшне с редактором Полиной Бояркиной, писательницами Полиной Максимовой и Сашей Некрасовой. Вход свободный, книги можно будет купить на месте, а вырученные деньги пойдут «Жемчужной» — ее волонтеры помогают пострадавшим птицам в Анапе и Туапсе.

во-вторых, продолжаю проект про шизофрению. Всё идет не совсем так, как я придумала. В моих фантазиях это были классные интервью и стильный лендинг, а в реальности пока получился только пост. Не теряя надежды все-таки сделать что-то большое, опубликовала подборку цитат.
Негативные комментарии по-прежнему есть, и я пытаюсь понять, насколько они связаны со стигмой, а насколько — с моей работой. Возможно, подать информацию действительно можно было иначе. Главная претензия заключается в том, что эти истории не показывают шизофрению во всей полноте (это правда). В том, что с нами поговорили люди из ремиссии и люди, которые не могут оценить, что их картинка реальности необъективна. Тем не менее пока у меня есть этот пост и большая статья про нашего повара с шизофренией.

ну, и в-третьих, просто рада, что в аккаунте стало больше ребят, и они красивые. Вот, например, у Дани появилась новая работа, и это топ. Пятнадцать минут назад звонил мне, спрашивал, что такое эко-фикшн 💔

Жанр должен умереть. Ладно, это был небольшой кликбейт.

Я не о жанровой литературе как таковой, не о фантастике, детективах или любовных романах. Я о представлении, что писатель обязан досконально придерживаться жанровых правил и оправдывать ожидания (зачастую вымышленные). Детектив, на мой взгляд, вполне может закончиться самым очевидным ответом: убийцей окажется тот, кого подозревали с первых страниц. Вопрос не в том, насколько неожиданна разгадка, а в том, что в книге есть и другое.

Появление дракона еще не накладывает на автора никаких обязательств перед фэнтези, как показывает «Погребенный великан» Исигуро. А антиутопия может оказаться совсем не тем, чем кажется на первый взгляд, как в «Не отпускай меня» того же Исигуро.

Мне кажется, будущее литературы — за парадоксами, за смешением жанров. Само время как будто готовит нас к этому: мы привыкли к неожиданным поворотам, хукам, резким сменам интонации и прочим изощрениям быстрых интернет-нарративов. Жанр хорош как набор инструментов, но плох как свод законов. Если понимать эту метафору буквально, то иногда я действительно предлагаю забить гвоздь отверткой.

Это я продолжаю собирать мысли после прочтения «Весна, лето, астероид, птица» и прошлого поста о восточном сторителлинге. Как я говорила, после книги мне буквально стало легче жить: она вдохновляет играть со стратегиями письма и напоминает, что рамок не существует (кроме той, где нам хорошо бы понимать, что мы делаем, но это, как говорится, по возможности).

Почти такое же облегчение я чувствовала после книги «Метамодерн в музыке и вокруг нее» Настасьи Хрущевой. Сейчас внутри меня эти две книги соединились.

Если метамодерн — попытка вернуть искренность в мир, где все уже заражено иронией, если это поиск ценностей после кризиса больших нарративов, то в центре метамодернового произведения оказывается парадокс. Возможность одновременно понимать условность и иронию любого высказывания и все-таки говорить всерьез. Возможность как раз уметь идти в гармонизацию элементов, как в описанном у Генри Лиена четырехактном сторителлинге кисётэнкэцу.

Если классическая литература искала новые формы и сюжеты, постмодерн в некотором кризисе деконструровал имеющиеся, то метамодерн не брезгует вообще никаким инструментом. К примеру, крипипаста превращается в целый фильм без конца и начала, как в недавно вышедшем фильме «Закулисье реальности», где в странноватой форме говорится, в общем-то, о серьезном: травмы создают новые, помещения, явления и пространства, в травме можно хотеть застыть, но всё это — лишь образы. В фильме не будет ни морали, ни концовки. Но это не значит, что ему нечего сказать. Смысл здесь возникает не из ответа, а из того, как соединяются образы, ассоциации и переживания зрителя.

Возможно, поэтому мне кажется все менее важным вопрос о чистоте жанра. Не потому, что жанры устарели или должны исчезнуть, просто интереснее смотреть на то, что возникает в местах их соприкосновения. Парадокс, который одновременно работает и не работает, или даже знает о том, что он не срабатывает, как бы намекает об этом в тексте. Такая гармонизация элементов, где текст не линейный путь, а звездное небо из звездочек-символов, где можно обратить внимание на разные точки. И составить, то ли ковш, то ли медведицу, то ли матерное слово.

Наверное, именно поэтому после этих книг мне стало легче жить, потому, что они разрешают не выбирать между противоположностями, а работать где-то в спектре этих оппозиций.

(да, будет ещё пост)

Краш месяца (а возможно, и полугода) — «Весна, лето, астероид, птица» Генри Лиена об искусстве восточного сторителлинга. Это, соответственно, нон-фикшн, но такой, который будто бы про жизнь, а не про тексты. То есть я буквально чувствую себя полегче, но пока размышляю почему. Размышлять буду, видимо, в серии постов, потому что книга понравилась мне очень сильно.

Вкратце, о чем она?

Истории, будь то литература, кино или игры, могут строиться по разным канонам. Мы привыкли к европейской модели: завязка, кульминация, развязка (о вариациях Лиен тоже пишет). Но восточный сторителлинг устроен иначе. В четырехактном кисётэнкэцу есть ки (введение основных элементов), сё (их развитие), тэн (твист или появление нового элемента) и кэцу (гармонизация элементов).

Из известных примеров автор приводит, например, «Паразитов». Сначала мы знакомимся с бедной семьей и даже немного ей сочувствуем. Затем наблюдаем развитие событий, и герои становятся нам омерзительны донельзя. Но внезапно появляются прежде скрытые персонажи, которые меняют всю конфигурацию сюжета. А в последней части элементы собираются в единую гармоничную систему.

Почему меня всё это тронуло? Пока две мысли.

Первая. «Весна, лето...» нормализует разные варианты историй. Мне вообще кажется, что наше время — это время принятия того факта, что даже самая маленькая история интересна. К черту катаклизмы: мы уже поняли, что хочется пожить жизнь без них и без вечного выбора — герой ты или говно. Хочется жить маленькую жизнь, наполненную маленькими, но важными смыслами. Кисётэнкэцу как будто показывает, что такая оптика существует и что она ничем не хуже европейской модели. А значит, существуют и другие способы смотреть на истории.

Вторая, уже более литературная. Мне ужасно хочется большей жанровой смелости в культуре. Понятно, что не бывает плохих методов построения текста. Бывают методы, не подходящие конкретной истории. Но сейчас любой выход за пределы привычного сюжета радует меня невероятно.

Мне кажется, что в этом есть реализм, о котором мы стали забывать. Жизнь редко подчиняется схеме, а ружья висят на стенах и нихера не стреляют. Так почему мы пытаемся избавиться от подобных деталей и символов в литературе? Это ведь тоже о нас.
Понятно, что миры, действующие по определенным правилам, — это приятно. Но иногда особенно сильно шарашит по голове, когда ты пришел читать про рыцарей и драконов, а пришел в итоге к забвению и такой трагедии семейной пары, что даже драконы уже не сильно важны (обожаю Исигуро, который у Ниена, кстати, тоже встречается).

И в гармонизации элементов тоже есиь реализм. Мы сами собираем символы между собой и видим картинку, которую, конечно, во многом придумали. Но от этого она не становится менее реальной.

Пока такие мысли. Такие дела.

Несколько размышлений о «Лицее» — хотя на самом деле не о нем. Скорее, об общем выгорании и ощущении ненужности.

Понятно, что премии — это не знак качества, а скорее способ навигации: у каждой есть свой вектор, и можно найти ту, что откликается именно тебе — и как писателю, и как читателю. Мне «Лицей» нравится: это премия для молодых, часто ещё неизвестных авторов, а потому их тексты нередко оказываются смелыми и необычными. В этом году, наверное, рано делать окончательные выводы — всё-таки стоит смотреть на лауреатов, а не на лонг-лист. Но есть моменты, которые меня задели. И дело не в «плохом» или «глупом» жюри (любое жюри субъективно и тем хорошо), а в моих субъективных ощущениях от мира. Не знаю, насколько вы их разделите. Предупреждаю: в тексте может проскальзывать ресентимент, потому что моя рукопись, на которую я возлагала большие надежды, не попала даже в лонг-лист.

Первый момент — военный. На церемонии с некоторой гордостью говорили о появлении «литературы окопов». Такая литература, безусловно, важна и нужна, но сама ситуация ее возникновения кажется мне искажённой, почти сюрреалистической.
Если ты антивоенный автор, писать о войне в реалистической манере почти невозможно. Я замечаю, как тексты либо уходят в условную большую войну, либо в фантастику (как у Евгении Некрасовой или Аси Демишкевич, которая успела получить свою порцию угроз), либо создаются за пределами страны. Формально никто ничего не запрещает — это ведь художественная реальность. Но на практике всё иначе: включается самоцензура, потому что непонятно, за что можно оказаться под ударом. Поэтому, при всём уважении к тем, кто способен быстро реагировать и создавать «окопную литературу» (а быстрая реакция требует огромного таланта), мне сложно воспринимать ее как повод для гордой оценки. Слишком неравные и ненормальные условия, в которых она возникает.

Я не готова приписывать премии «Лицей» какую-то конкретную позицию (в мой собственный сборник, попавший в лонг-лист 2024 года, входили пацифистские тексты). Но сама ситуация вызывает у меня боль. В ней остро ощущаешь собственную малость и бесправие, а свои темы чувствуешь как будто менее значимыми на фоне происходящего. Интересно, что в 2018 году лауреатом «Лицея» стал Костя Куприянов с книгой «Желание исчезнуть». Мне кажется, она хорошо соединяет военную тему и маленького человека, который сходит с ума, когда его жизнь превращается в постоянное поле боя. Не уверена, что сегодня эта книга могла бы победить. Мне кажется, сама навигация меняется.

Второй момент — про писательское выгорание. Оно возникает там, где ты вкладываешь много сил, строишь ожидания, а в итоге не получаешь ничего. Чаще всего ты сталкиваешься даже не с отказами, а с полным игнором — словно тебя не существует. И именно это переживается особенно трудно. В обычной работе хотя бы есть измеримые результаты и зарплата. Я уже во второй раз прохожу этот путь: рассылаю сборники по издательствам и на конкурсы. Получила ли я хоть один ответ? Только от тех редакторов, кому писала лично — в формате «посмотрим и обязательно ответим». На этом всё.

Я не знаю, где брать силы. Точно не в обвинениях: никто не виноват и, если честно, (а это трудно признать) никто не обязан обращать на тебя внимание. В литературной сфере не так много ресурсов, чтобы подробно разбирать каждую рукопись.
Мне правда жаль, если у вас, как и у меня, не получается. Здесь нет ни решений, ни советов — но я вас обнимаю.

Думаю, ощущение собственной ненужности сейчас складывается из всего сразу. Даже моя работа постепенно превращается в борьбу за площадки, которые последовательно блокируются, — за НКО и бизнес, которым всё сложнее держаться на плаву.

И становится страшно, что вся эта ежедневная возня с впн действительно того стоит.

И страшно, что мои нейроотличные герои сейчас никому не нужны.

Вообще страшно и тревожно от того, что всё это — часть большой системы, в которой я не нахожу себе места и не считываю правила навигации.

В конце прошлого года в «Огурцах» залетел рилс про кафе, потому что у нас работают взрослые люди с ментальной инвалидностью — и некоторые считают должным над этим поглумиться или обосрать нас.

Я пыталась сделать хоть какие-то выводы и проанализировать кучу стремного, что нам писали. Зацепило меня вот это.

Казалось, что многие особенности, например, расстройства аутического спектра, люди стали воспринимать проще. Думаю, это происходит во многом благодаря НКО и фондам — тем же «Простым вещам» и «Антону тут рядом». Мол, это — другой способ мышления. Но самой стигматизированной, на мой взгляд, оказалась шизофрения.

Еда — зона той еще тревожности, частично могу понять. Основные страхи в этом случае: шизофрения так страшна, что не поддается контролю и что человек меняется по щелчку пальцев.

Но важно вот что. Во-первых, вы можете встретить человека с этим диагнозом где угодно — в любом общепите — и не знать об этом. Здоровье относится к конфиденциальной информации, и человек может не сообщать об инвалидности. Решение о допуске к работе в общепите в любом случае принимает психиатр на медкомиссии, и это долгий и серьёзный процесс, который обязательно затянется, если есть инвалидность. Во-вторых, состояние можно купировать, принимать лекарства и достойно жить. Если бросить и жестко уйти к ухудшению жизни и состояния, это будет заметно, но постепенно, а не по щелчку пальцев.

В «Простых вещах» мы стараемся не называть диагнозы из-за такой философско-максималисткой идеи, что человек больше, чем диагноз. И когда я увидела комментарии о шизофрении, мне захотелось сделать прям классный материал. Я пришла к журналисту Илье Семенову и предложила, он взялся.

Всё оказалось сложнее, чем я думала. Я и сама зачастую не знаю диагнозов коллег, но те, у кого я шизофрению подозревала — отказались говорить.

В итоге согласился только один коллега, который и раньше открыто рассказывал о своём диагнозе. Причем, он был в составе условно нейротипичной команды, вот такой парадокс.

Когда текст стал складываться, я начала переживать: его опыт связан с другой стигмой — наркотиками. Он честно говорил о подростковом опыте, о травле, о попытках справиться с этим, пусть и разрушительно. Мне стало казаться, что к нему просто придут и скажут: сам виноват, не надо было вести такой образ жизни.

Но Илья убедил, что историю не выйдет застраховать. В итоге текст вышел довольно сильным, даже почти художественным. С изгнанием бесов из родителей, с похищением канистры святой воды.

И что удивительно: в соцсетях нас пока никто не засрал. Я очень боялась, что люди откажутся к нам ходить.

Я оставлю ссылку на материал, он получился живой и важный.

И еще — на донаты в «Простые вещи», где я работаю. Такие проекты существуют на пожертвования, поэтому они всегда нам помогут. В том числе и чтобы выстраивать среду, где люди, которые потерялись, как когда-то Саша, могли находить себя