Реген

Спустя много лет это видео все еще доводит меня до истерического смеха.

Нашла его когда-то под названием «Инфернальный Дибров».

Тут важно отметить, что я ненавижу Есенина, — но здесь прямо «ХОРОШО».

Мне тут диагностировали астенический синдром.

Моя реакция: о, отсылка к Муратовой 🥰

Вообще я предпочитаю брутальную поэзию — типа стихов Олега Григорьева.

Но вспомнился тут смешной Тим Собакин.

Страдал мучительно Балкон:
Он был в Балкониху влюблен.
Подумать только —
И она
Была в Балкона влюблена!

Они,
Любви услышав глас,
Друг с друга не сводили глаз.
Но чувства выразить сполна
Мешала каждому стена.

Влюбленным снились ночью сны,
Что за спиною нет стены.
И будто в лес,
На тихий пруд
Балкон с Балконихой идут.

Поет кукушка вдалеке.
Они идут —
Рука в руке...
А рядом с ними семенят
Двенадцать милых балконят.

О шутливом ритуале Корнея Чуковского и Аркадия Райкина.

Каждый раз при встрече они не могли решить, кто первым должен войти в комнату, и устраивали целый спектакль.

На момент съемки Корнея Ивановича уже не было в живых. Райкин рассказывал о покойном, но ему удалось воспроизвести действо так, словно Чуковский стоял рядом.

Фрагмент взят из документального фильма «Огневой вы человек» (1982).

Мне сложно смотреть на тексты Дениса Осокина объективно. Открыв их впервые, я оказалась обезоружена, что ли.

И вот я по доброй памяти играю в его игру.

Все началось, конечно, с «Овсянок»:

четыре месяца назад на птичьем рынке в костроме я купил овсянок. раньше я никогда их не видел там. ноябрь вытягивался за половину. шел снег — но реки еще не застыли. лимонно-серые — овсянки сердито смотрели на меня. продававший их дед уловив мой взгляд бесцветным голосом произнес: овсянки. покрутившись в раздумье по рядам с живностью — потолкавшись с веселыми и плачущими детьми, добродушными и нервными взрослыми — я подошел и попросил их. триста рублей за пару — единственную на рынке. взял зерновой смеси на пятьдесят рублей. купил за пятьсот овальную клетку — довольно большую. овсянки ведь — крупные дутыши. не зяблики, не чижи.

Одно из любимых фото в архиве.

Черепашка игрушечная — но отчего-то чувствуется, что я люблю животных.

Моя преподавательница из художественной школы прочитала, что я пишу, и сказала:

— Ты не писатель. Ты художник.

Она права, возможно. Есть вероятность, что слова — мой способ рисовать.

Однажды, не в силах выразить чувства в словах, я нарисовала влюбленных пауков. Сочла, что паучья лапка — самая нежная линия в мире.

Русский язык для меня мучителен. Возможно, потому, что я хорошо его знаю.

Это вроде как любить душевнобольного — и заглядывать в самую тьму в его голове.

Я бы могла написать об этом рассказ, но тут и так рассказ.

Пытаюсь понять, что делать, когда тебе грустно. Возможно, просто грустить, да и все.

Стараюсь заниматься этим с чувством собственного достоинства.

В студенческие годы писала диплом по Набокову — и редакция «Детгиза» предложила мне поработать над сборником с иллюстрациями Трауготов.

Я пришла встретиться с Александром Георгиевичем Трауготом. Он спросил:

— А что вам в Набокове не нравится? Мне кажется, когда что-то любишь, лучше видишь недостатки.

И добавил:

— Я думаю, спеси в нем много.

Великая — без шуток — история, рассказанная мне бывшим сотрудником телевидения. Привожу дословную цитату (имя героини рассказа изменено).

«Как-то раз директор писала титры для спектакля. На съемках была сотрудница академического театра, девушка Аня.

— Какая у Ани фамилия? — спрашивает директор.

— Жопова, — отвечаю я из соседнего кабинета.

— Серьезно?! — вопит директор.

— Ну да. Она, конечно, стесняется, поэтому никто и не знает.

Стоит отметить, что настоящая фамилия была максимально прозаична — Петрова или Иванова.

Проходит неделя. Звонок от Ани. Оказывается, ей звонил шеф-редактор телеканала, и у них был такой диалог:

— Аня?

— Да.

— Вам надо придумать псевдоним.

— Зачем?

— Вы прекрасно понимаете, что вашу настоящую фамилию в эфир давать нельзя.

— Почему?

— У нас охват сто миллионов зрителей, мы не можем оскорблять их чувства.

— Моей фамилией?

— Разумеется! Подумайте, что они испытают! Какая-то Аня Жопова работает в академическом театре!»

Письмо для меня — приступ нежности, что ли.

Я слышу ту же нежность здесь.

Обнаружили с коллегой по «Сеансу» Володей Дороховым, что я дебютировала как автор в «Юном натуралисте», а он — в «Тошке».

С «Юным натуралистом», кстати, списывалась не так давно: поблагодарила за веру в меня тогда. Помнят спустя десятилетия — я была очень тронута.

Деревня моего детства называется Памятное.

Делюсь прозаическим текстом, посвященным «Сеансу». А именно — коллегам, которые как-то по-доброму ко мне отнеслись.

Сеанс
 
Меня взяли за то, что я знаю, кто такой Герман.

Здесь все любят кино, и эта любовь больна. Каждый любящий болен.

«Сеанс» проживает в «Ленфильме». Я то и дело здороваюсь с Александром Сокуровым — и всякий раз вспоминаю, как мне разбил в юности сердце его «Русский ковчег».

Если сердце разбито — это значит, случилась любовь.

Я любила, в частности, Германа. И он не щадил меня. Он не щадил никого.

Отчего я любила его? Оттого, вероятно, что просто любила и все.

***

На перекуре заходит речь о Муратовой. Я вспоминаю, как герои Муратовой повторяют одни и те же слова.

Я люблю фильм «Настройщик» — он про слабых людей. Других не бывает. Я и сама такая: мне отчего-то грустно. Точнее, без всякой причины.

***

Пришла слушать лекции, что читают коллеги. Пью игристое из пластикового стакана.

Я пью и пью, чтобы не было грустно.

Кто-то спрашивает в шутку:

— Ты, что ли, алкоголик?

Я мнусь с ответом.

После я помогаю коллегам: пакую в коробки книги с прилавка. А книги, сволочи, не помещаются.

Васильевский остров вечером — будто и не Васильевский остров вовсе. Он превращается в нечто иное, и я шагаю к метро, удивленная этим.

Я думаю: пусть мне и грустно, зато я в «Сеансе» работаю.

***

В одну пятницу я вдруг взрываюсь от слез. Меня утешают коллеги в черном.

Я выхожу покурить и утираю слезы. Я плачу о чем-то неопределенном, о чем-то, что трудно назвать. Один поэт научил меня: иное не стоит никак называть — выйдет пошлость.

Я смотрю на прокуренные деревья вокруг. Их листва суетится, спешит. Я помню что-то такое в «Рабе любви».

***

Я работаю, чтобы мне не было грустно. Работаю ночью, по выходным.

Бильд-редактор сказал:

— Отдохнула бы.

Выходя из «Ленфильма», я бреду по проклятому Петроградскому острову. А остров этот и годы спустя разбивает мне сердце.

И оттого я пишу о нем — не отойду никак.

Я думаю: может, моим коллегам искусство разбило сердце. Вот и пишут о нем статьи.

***

Оказывается, в редакции есть вино. Все твердят:

— Надо выпить!

Я делаю вид, что не хочется.

Приехав домой, выпиваю бутылку.

***

Встречаю коллег у «Ленфильма», курю с ними. Опять обсуждают кино.

Иду по ступенькам, заглядываю на кухню: еду привезли.

Захожу в кабинет. Говорю делопроизводителю:

— Еду привезли.

Она радуется.

Я лью в чашку кофе. Здесь пьют такой крепкий, что в первые дни меня от него тошнило.

Я улыбаюсь, чтобы не выглядеть грустной. Я слышу:

— Почему ты такая грустная?

***

Пять утра. Я проснулась и не могу уснуть.

Иду на кухню курить. Сигареты дешевые, я на мели: жду первую зарплату.

Я думаю: даже кстати, что я проснулась раньше. Фен сломался, купить новый не на что — хоть волосы высохнут перед работой.

***

Я пишу бильд-редактору: мне плохо, мне очень плохо.

Потом я решаю, что это слабость. Решаю, что я ни на что не гожусь. Что я хрупкая слишком.

После я замечаю коллегу, несущего коробку книг. Вспоминаю, что и сама таскала такие.

***

Сегодня в редакции нет воды. Теперь все грустные, не только я. Я чувствую тихое удовлетворение.

Чуть позже, впрочем, они расскажут мне, о чем грустят, даже когда есть вода.

***

SMM просит меня захватить сигарет по пути.

Я кладу перед ним пачку «Чапмана». Он желает мне счастья за это.

Теперь я руководитель спецпроектов в издательстве «Сеанс».

Люблю тексты, люблю кино — двойное попадание, выходит.

За последний месяц два моих автора нашли издателей: их опубликуют «Альпина.Проза» и Soda Press.

Когда дойдет до предзаказов, расскажу подробнее.

Что тут скажешь: счастлива за авторов! И по-редакторски, и вообще.

Уже лет десять со мной невинно флиртует сосед, похожий на мистера Вульфа из «Криминального чтива».

Это даже мило.

Соскучилась по Москве.

Вспомнился диалог. Рассказываю собеседнику:
— Кстати, в книге «Москва-ква-ква»...
— Что, блядь?
— «Москва-ква-ква». Аксенов написал.
— «Москва-ква-ква»?
— Да.
— Она так называется?
— Да.
— Охуеть.

А еще Аксенов написал повесть под названием «Затоваренная бочкотара».