Сегодня четыре года, как я живу тут. В целом, этот опыт — опыт эмиграции (трудно произносить слово), возможно, временной, — я никому не рекомендую, избегайте по возможности.

Марти перебрался в Бургундию, чтобы быть поближе к аммонитам и доисторическим морским ежам, их спрессованные останки составляют значительную часть бургундской земли. Марти по образованию палеонтолог, но предпочел академической карьере работу в школе учителем биологии. Он считает, что французское общество во многом поломано, и может прочитать лекцию на десять минут об окаменевшей раковине, похожей на маленький веер. Их много у подножия длинного утеса в коммуне Отрош, и порой на них можно наткнуться, пока ползешь по известняковой стенке.

Увлечения мне продолжает диктовать мортидо, поэтому мне нравится гнать себя вдоль скалы вверх. Для двуногого существа занятие противоестественное и потому, подозреваю, нейрохимическая отдача от него сильнее. Когда вщелкиваешься в станцию, в теле образуется что-то вроде сдержанного ликования.

Договорились встретиться вечером в пиццерии в Жисси-су-Флавиньи. Пиццерия — это окошко над крыльцом и три столика (три бочки) в яблоневом саду. Несколько лет назад археологи нашли тут клад, монеты с кабаном. Кабан перекочевал с монеты на ворота, в меню, на шест у крыльца. Щетинистый свиной хребет похож на панковский гребень. Судя по названиям пицц, хозяева плотно угорели по галльской теме — Верцингеториг, Таранис, Мандубийская и т.д. Заказ надо было ждать почти час. Компания поделилась на тех, кто с бокалом потянулся в сад, и тех, кто пошел гулять по деревне.

Когда из синих сумерек уплотнился джип, из багажника выскочили два, три, десять спаниелей, и стали лаять. Выше по улице – дом, часть камней торчит из стены как бы в виде приступок. Мы стояли напротив, пока Аарон объяснял, дескать, считается, что всякий раз, когда заказчик угощал строителей выпивкой, они помещали камень в кладке поперек, а на него ставили кружку. Из темноты голос произнес: классная история, спасибо, но я лично предпочитаю курить дерьмо (гашиш). Сделав пару шагов, я увидел во дворе сидящую фигуру, было понятно, что голос не соврал. В окне на железной кровати, лицом к телевизору, скакала девочка лет десяти. Она двигалась ритмически монотонно в сине-розовом свете, на экране жал кому-то руку Макрон и я почувствовал, что смотрю на что-то неприличное.

Когда мы шли обратно, спаниелей уже не было. В саду за оградой ходила черная коза, я дал ей яблоко. Из темноты сразу же вышли еще четыре таких же, но поменьше. Коза почему-то никак не могла разгрызть плод и в конце концов уронила его на землю. В ветви ели у дальнего конца загона хозяева вплели цветную гирлянду, через равные промежутки над землей словно веер раскрывалась и увядала зеленая драконовидная форма, как бы в черных прожилках. Я стоял под елью и слушал, как кричит неясыть, со стороны утеса. «Ты тоже ее слышал?» — спросила Леа. Мне показалось странным, что больше никто об этом не сказал.

«Черт-те что, а не пицца», — Леа прожевала первый кусок. Пиццы все выбрали разные, но в равной степени удивительные: ингредиенты казались избыточными, а местами безумными, вроде утки и смородинового соуса с луковым конфитюром, хотя в моем случае это скорее от нехватки гастрономического кругозора. Все обменивались кусками, и только Марти не хотел меняться со мной, потому что моя Мандубийская практически повторяла по составу его Спартака. Кулинарный абсурд меня почему-то ужасно развеселил. Когда я вышел из столовой кемпинга на улицу, у луны за облаком были неровные края, как у пиццы.

Сон за четыре года совсем расстроился. Наконец, соскальзывая в циамемазиновый омут, я увидел, как на закате остывающий свет превращается в мед. Лесистые холмы и долины, точки коров на склоне, дальние рощи, кроны под утесом и сухую ветку над головой, все до горизонта погрузилось в золотую патоку. Волшебный лес, — сказал я. Волшебный лес глобального потепления, — сказала Сесиль, — сейчас вообще должно лить как из ведра.

Мне хочется думать, что там в конце я вспомню эти медовые дали, но, скорее всего, ничего из этого уже не вернется.