Шаргунов перешёл к тому, что тревожит сильнее всего: ощущение, что всё уже написано:
«Иной раз, если начать подряд читать, возникает ощущение стандартизированности — при том, что пишут достаточно ярко. Но это всегда так: кто-то задаёт повестку, потом возникает некая унификация. Неважно — это может быть литература травмы или верлибр в поэзии. В этом смысле в литературе всегда просторно, и есть место для нового, неожиданного голоса».Таким голосом Шаргунов назвал Юрия Казакова — друга Виктора Лихоносова, главного кубанского прозаика:
«Он тоже был этим свежим голосом. Он полностью опирался на традицию. Его даже считали откровенным продолжателем и подражателем классики — Бунину и Пришвину. При этом он нашёл в себе смелость начать писать классическим языком вполне себе необычные вещи. Вот в этой смелости очень многое».
Казаков — не случайное имя для Шаргунова. Он называет его «волшебным рассказчиком, чья биография затуманена, а линия прозы могла бы длиться, но оборвалась». Для краснодарского зала в этом имени звучит дополнительный обертон: Казаков открыл Лихоносова — отнёс его рукопись в «Новый мир», помог связаться с бунинским кругом в эмиграции. Дружба длилась годами, встречами в Москве и на даче в Абрамцево. Лихоносов писал о Казакове статью «Волшебные дни». Линия Бунин — Казаков — Лихоносов — это русская проза прозрачного, светящегося слова, и Шаргунов сейчас работает над биографией Казакова, собирая его судьбу по архивам и дорогам.
А закончил он не формулой, а примером:
«Главное — не сдаваться. Я думаю, что в любом деле важно упорство. Вот я, видите, прихворнул — тем не менее сказал, что мы должны эту встречу проводить, и мы её проводим. И впереди ещё на неделю вперёд очень много дел и забот. Несмотря на это, буду во всём этом участвовать и ещё параллельно писать, конечно, новые вещи».
Шаргунов не дал рецепта, как избавиться от страха перед чистым листом. По его словам, его и не нужно избавляться — нужно просто работать. Начитанность, понимание контекста, смелость предложить своё — всё это инструменты, но без упрямства они не срабатывают. Страх остаётся. Остаётся и работа.
Это и есть главный вызов для писателя: не пытаться стереть страх, а действовать вопреки ему — ради собственного пути.