Что остаётся после домашнего (сиблингового) буллинга

После вчерашнего поста я читала ваши истории (спасибо , что откликнулись и многие написали мне в лс), а потом, как это обычно бывает, стала вспоминать всё похожее, что когда-либо слышала от клиентов, друзей и близких. И несколько раз поймала себя в таком буквальном состоянии: сижу с телефоном в руке, кофе уже остыл, а волосы, кажется, действительно пытаются встать дыбом, хотя обычно они у меня на подобные самостоятельные решения не способны.

Я сама пережила буллинг в школе (и исследовала его) и до недавнего времени была уверена, что неплохо представляю себе, насколько разрушительным он может быть. Но чем больше я читала истории людей, которых годами унижали, пугали или методично доводили собственные братья и сёстры, тем чаще в голове возникал совершенно идиотский вопрос: если бы пришлось выбирать, какой буллинг выбрать для себя – школьный или домашний?

Это, конечно, вопрос из тех рилсов, где врачам предлагают выбрать между сифилисом и гонореей. Выбирать здесь, разумеется, не из чего. Но я всё равно возвращалась к одной детали: после школы хотя бы можно было уйти домой. А здесь дом и был тем местом, где всё происходило.

Наверное, поэтому, когда я полезла читать исследования о последствиях сиблингового буллинга, больше всего меня зацепили не цифры и даже не перечень возможных трудностей – тревога, депрессия, самоповреждение и всё то, что обычно аккуратно располагается в научной статье одной тяжёлой колонкой. Я всё время думала о другом: как после такого опыта человек вообще понимает, что такое близость.

Ребёнок ведь не приходит в семью с готовым представлением о нормальных отношениях. У него нет сравнительной таблицы, где в одной графе написано «любовь», в другой «страх», а внизу мелким шрифтом указано, что эти два пункта вовсе не обязаны продаваться комплектом. Он просто живёт дома и постепенно решает, что отношения – это, видимо, то, что здесь происходит.

И если человек, который спит с тобой в одной комнате, знает все твои слабые места и регулярно использует их против тебя, то довольно легко усвоить: чем ближе к тебе подходят, тем больше у другого появляется возможностей сделать больно. Не потому, что ребёнок неправильно всё понял. Скорее, он понял ровно то, чему его научили.

Потом этот ребёнок вырастает и может искренне хотеть близких отношений, но почему-то всё время держать одну руку на дверной ручке. Может болезненно реагировать на шутки, которые другим кажутся безобидными, не рассказывать о том, что для него действительно важно, или неделями наблюдать за партнёром, пытаясь понять, когда тот наконец воспользуется полученной информацией. Иногда он нападает первым, не из особой жестокости, а из вполне старой житейской логики: лучше самому оказаться тем, кто делает больно, чем ещё раз вернуться в знакомую роль.

Но чем больше я об этом думаю, тем меньше мне кажется, что ребёнка в таких историях ранит только брат или сестра. Есть ещё взрослые, которые ходят по этой же квартире, слышат крик за стеной, видят, что один ребёнок снова плачет, и говорят: «Не обращай внимания, он тебя просто дразнит».

Возможно, именно в этот момент ребёнок узнаёт не только то, что близкий человек может быть опасным. Он узнаёт ещё и то, что остальные близкие могут всё видеть и ничего не делать. Что за помощью можно прийти, но получить вместо неё небольшую семейную лекцию о необходимости дружить.

А потом проходит двадцать лет, и взрослому человеку приходится постепенно, иногда с большим недоверием, обнаруживать довольно непривычные вещи. Что другой может узнать о его слабостях и не превратить их в оружие. Что любовь не обязательно предполагает постоянную готовность защищаться. Что близость вообще-то может быть местом, где не нужно всё время следить за выражением чужого лица.