Есть вещи, устроенные таким образом, что мистика в них категорически исключена — и именно поэтому неизбежна.

Клавесин — один из таких предметов. Перо зацепило струну. Отошло. Упал дампер. Всё было заложено изначально: микромоторикой после двух бокалов вина умершего ещё в XVIII веке мастера, влажностью воздуха в мастерской, направлением волокон в доске итальянского кипариса. Ничего живого сейчас — никакой фразировки и артикуляции, никакого нюанса, никакого исполнительского "я". Бесчеловечный инструмент, если вдуматься — маленькая модель смерти. Инструмент без иллюзий — а значит, оккультный в точном смысле слова: occultus — скрытый, а скрытое всегда прячется именно там, куда никто не догадывается заглянуть дважды.

Исполнитель в этой системе — медиум: он лишь создаёт условия для того, что само должно произойти между двумя мирами. Присутствует, но не определяет. Это и есть, вероятно, главная тайна клавесина: он не терпит живых слишком живыми.

Скотт Росс, называвший себя трезвомыслящим циником, так описывал свою исполнительскую практику, которую мистики назвали бы апофатической: убирать лишнее, пока не останется необходимое. Никакого "вдохновения" — это слово он принципиально не употреблял. Медиум не приносит в сеанс ничего от себя.

Поклонники, объехавшие вслед за ним весь мир — как ездят за любимой рок-группой, — говорили о некоем "пульсе" в игре Скотта Росса, неповторимом и необъяснимом. Тот однажды согласился: да, "пульс" есть. Невозможная случайность в предрешённой закономерности. Это язык не рационалиста и скептика. Это язык человека, умеющего читать знаки. Наблюдатель влияет на наблюдаемое — и Росс, всю жизнь настаивавший, что он лишь рабочий инструмент, в момент этого "пульса" становился чем-то большим. Причём сам этого, по всей видимости, не осознавал.

Он носил корсет — прогрессирующий сколиоз. Тело, закованное в жёсткий каркас, играющее на инструменте, у которого тоже жёсткий каркас, музыку барокко, выражающую весь жёсткий каркас мироздания. Только клавесины. Ни одного рояля: он боялся, что рояль поглотит его целиком, как кит Иону.

Пифагор, идеи которого Скотт Росс, сам того не ведая, проповедовал — число как судьба, вселенная как аккорд, космос как уравнение, — тоже прожил жизнь в убеждении, что порядок первичен, а хаос — лишь музыка, которую ещё только предстоит расслышать.

Перо зацепило струну. Отошло. Упал дампер.

Никакой мистики. И только она.