Есть одна форма чувства собственной важности, которую почти невозможно опознать в себе — она носит лицо жертвы, и страдание сидит на ней не маской, но кожей.

Это вина. Или обида.

Кажется, что между высокомерием и виной — пропасть. Но это одна и та же энергия, просто застрявшая в разных центрах. Высокомерие живёт в груди и смотрит сверху вниз. Вина или обида скручиваются в животе и смотрят снизу вверх. Но оба они шепчут одно и то же:

Ты — причина.

Ты сделал что-то решающее. Или с тобой сделали что-то решающее. В любом случае — ты в центре причинно-следственной цепи, от которой что-то зависит. Что-то важное. Что-то имеющее значение.

Человек — это даже не шестерёнка мироздания. Это горсть шестерёнок, наспех и без любви засунутых в один корпус — родителями, школой, временем, случайностью — и этот корпус постоянно разваливается. Что выйдет из столкновения этих зубцов в следующую секунду — не знает никто.

Греки это понимали. Трагедия не в том, что герой проигрывает. Трагедия в том, что он всерьёз считал себя игроком.

Свобода начинается не с прощения и не с принятия. Оно начинается с тихой иронии: А я тут причём? Лёгкость приходит не тогда, когда перестаёшь ошибаться, но когда перестаёшь быть достаточно важным, чтобы нести за это ответственность.

Да, это противоречит всей "взрослой" психологии ("бери ответственность за свою жизнь"), но это вообще другой уровень, важная часть практики сталкинга — контролируемая глупость:

После хаджа Насреддин как-то незаметно стал знатоком решительно всего — и люди на базаре потянулись к нему с вопросами, а он не заставлял себя долго упрашивать. Отныне ни одна проблема под луной не оставалась без его мудрого слова.

Однажды к нему прибежал сосед — весь в слезах и в отчаянии:
— Ходжа! Из-за твоих советов жена меня бросила, лавка прогорела, дети отбились от рук, коза сдохла, а собаку украли!
Насреддин долго гладил бороду, потом грустно покачал головой:
— Друг мой, ты мне льстишь. Чтобы наворотить такое — нужны были бы советы не менее семи таких дураков, как я.