Раньше она любила писать на моей коже короткие слова и фразы — косметическим карандашом; надписи потом долго благоухали корицей.

Я всегда стирал их к вечеру, но недавно буквы начали возвращаться. На предплечье проступило "жди"; на тыльной стороне ладони — "коснись"; вдоль ключицы: "хочу тебя".

Я не показывал их никому; они бледнеют при дневном свете, а ночью вспыхивают, как брызги крови в ультрафиолете криминалиста.

Я стал надевать рубашки с длинным рукавом, мазать дорогим кремом; шептать: "не мучай меня". Тогда слова начали ускользать, перемещаться, мигрировать по моему телу — однажды я нашёл "хорошо" на ладони, и оно жгло, как кусок сухого льда в лавке мороженщика, где я покупал ей фисташковое.

Вчера я курил в окно и подставил руку под дождь; буквы растворилась, осталась только "о", которую я стереть так и не смог.

На утро "о" переместилось на грудь — я брился, заметил кружочек в зеркале, — и узнал сразу. Вот на этой четверти есть маленькая неровность: её рука тогда дрогнула, когда я провёл пальцем за мочкой её уха.

Днём в кафе я увидел девушку. Она рисовала маркером зигзаг на внутренней стороне запястья — как линию кардиограммы между двух сердечек, которые были там у неё в виде татуировки. Мне захотелось спросить, знает ли она, что эти линии остаются на коже, даже когда оба сердца останавливаются? Практически одновременно; в доме престарелых в тихом пригороде Кале в 1954 году.

Я посмотрел на свою руку — там снова было "жди".