Мы ведь как привыкли строить свою духовную жизнь? Вся она крутится вокруг собственного «я»: моих грехов, моих скорбей, моего личного спасения. Дошло до того, что даже отношение к Святой Чаше у нас сместилось исключительно на «собственное освящение» и внутреннее комфортное тепло. Подошел, причастился, забрал «своё» и пошел дальше.
​Мы легко забываем, что в Чаше мы соединяемся не просто со Христом в каком-то приватном, уютном диалоге, а в Нём и через Него со всем Его Телом. Со всем Адамом. С тем самым человеком, который стоял сегодня с нами локоть к локтю на литургии, и с тем, кто причастился на другом конце земли.

​Отец Софроний оставляет нам совершенно иной, поразительный масштаб веры - молитву за «всего Адама», за весь болящий и растерзанный человеческий род.
​Нам часто кажется, будто молиться за весь мир это какой-то недосягаемый удел афонских старцев и духовных гигантов, а наше дело - скромно сидеть в углу, ковыряясь в собственных болячках. Но у отца Софрония всё куда трезвее: это не экзотическая «высота», а просто естественный знак того, что сердце начинает выздоравливать.
​Глухое, разъедающее одиночество, которым так болен современный человек, лечится не поиском «своего круга» и не бегством в суету. Оно отступает тогда, когда сердце перерастает рамки собственного эгоизма. Христос пришел не для того, чтобы дать нам индивидуальный рецепт душевного покоя. Он взял на Себя боль всего мира. И христианская молитва постепенно, шаг за шагом, учится дышать тем же духом, чувствовать чужую скорбь не как далекую новость из ленты, а как свою собственную рану.

​Этого масштаба не нужно бояться. К нему стоит стремиться хотя бы в самых простых утренних и вечерних вздохах к Богу. Потому что пока я прошу только о себе, мой мир остается крошечным, тесным и душным. Но когда в тихую молитву входит сострадание к каждому человеку на Земле, рушится глухая стена, отделявшая нас и от людей, и от Творца.

​Преподобне отче Софроние, моли Бога о нас!