Part two
🔤A farewell?🔤
Парень отвернулся, словно обжёгся. Сев на кровать, голова ответила новой волной боли. Он провёл ладонью по лицу: щетина, сальные волосы, следы её ногтей на ключице.
Комната была дешёвой, пошлой и безликой: обои в пятнах плесени, кровать, что жалобно скрипела при каждом движении, под одной ножкой которой лежала смятая газета, на тумбочке стояла пустая бутылка из-под рома и хлеб, засохший до состояния камня. На полу валялись её чулки, его жилетка и чей-то одинокий, потерянный носок.
Джес нащупал штаны, свисавшие со спинки стула, и запустил руку в карман. Пальцы коснулись холодных, шершавых от времени монет. Вытащив горсть и пересчитав, шулер обнаружил тридцать две. Вчерашний выигрыш, который не успел просадить, ибо вместо этого просадил себя. Не густо, но хватит на завтрак, бутылку и пару партий в «Калеку», где удача, если повезёт, улыбнётся снова.
Фахи усмехнулся: даже в падении на дно, он сохранил эту мелкую расчётливость. Оставить заначку, как оставляют последнюю пулю для себя.
Во втором кармане лежала помятая записка. Он развернул её, и глаза скользнули по строчкам:
Твой друг из Западного сектора спрашивал за тебя. Я сказал, что ты сдох. Не благодари.
— Шепчущий Джим.
Ворон хмыкнул. Друг? Уайлен, конечно. Шепчущий Джим работал на половину Кеттердама, потому что знал всё, но молчал, если платили. И он не мог не знать, что стрелок — человек Ван Эка. Или уже не его. Джим просто проверял, жива ли легенда или можно уже ставить на его смерть, как на верную карту в колоде.
Джеспер сунул записку обратно и перевёл взгляд на кобуру, висевшую на стуле. Два револьвера. Его верные спутники и молчаливые ангелы. Он вытащил оружие, проверил барабаны, оба которых заряжены, как и оставил, как и привык. Тяжесть на бёдрах пристегнутой кобуры была привычной, почти успокаивающей, как объятие старого друга.
И тут из кровати донёсся сонный, чуть обиженный, с ленцой голос:
— Ты уходишь?
Девушка приподнялась на локте, одеяло сползло, обнажая плечо и грудь. В этом сером утре она смотрела на него с ленивым любопытством, в котором пряталась тень недовольства или, может быть, просьбы остаться? Её карие глаза блестели, как полированный янтарь, и в них отражалась усталость этого мира.
— Ты даже моего имени не спросил, — сказала она, потянувшись за сигаретой на тумбочке.
— Марелла, — ответил он, натягивая рубашку. Пуговицы не слушались, пальцы дрожали, ибо похмелье не отпускало.
Она приподняла бровь, и на губах заиграла усмешка:
— На самом деле Дария.
— Я запоминаю имена только тех, кто пытается меня убить, — он усмехнулся, застёгивая последнюю, и голос его стал мягче, почти виноватым: — Прости, дорогая.
Дария щёлкнула зажигалкой, затянулась глубоко, с наслаждением и выпустила дым в потолок, где он растаял серым призраком. Ленивая улыбка не сходила с её лица.
— Судя по твоему виду, планируешь убить кого-то уже сегодня? — протянула она, — Но перед этим забыться с кем-то по дороге.
— Это Кеттердам, милая, — Джеспер наклонился, поднял с пола пиджак, стряхнул с него пыль и накинул на плечи. — Здесь либо ты, либо тебя.
Она пожала плечами, стряхнула пепел на пол небрежно красиво, с той лёгкой наглостью, что бывает только у женщин, которые знают себе цену.
— Мне всё равно, — сказала она. — Но если хочешь знать… у тебя замечательные руки. Ты умеешь слушать, когда женщина говорит, не перебивая. Это редкость, Джеспер.
Он замер у двери, и что-то внутри кольнуло. Гордость? Тоска? Или вовсе незнакомое чувство, к которому он не знал названия? Он привык, что его ценят за меткость, за дерзость, за рискованную улыбку. Но чтобы за руки… за то, что он умеет молчать…
Он обернулся и сказал мягче, чем хотел:
— Ты тоже была неплоха. Если я не умру сегодня до вечера, может, повторим.
Дария усмехнулась, и в голосе её вдруг проскользнула тонкая, острая, как лезвие сталь:
— Я знаю, где тебя найти, Фахи. Твоя репутация бежит впереди тебя. Как и твои долги.
Он хмыкнул и шагнул за дверь, оставляя за спиной запах табака, женского тела и этого утра, которое не стоило того, чтобы его помнить.
🌟🌟🌟🌟
to be continued…