Книгу Дмитрия Хаустова "Тёмные теории: философия после постмодерна" я случайно ухватил в "Фаланстере" и теперь буквально не выпускаю из рук (а в машине слушаю аудиокнигу в исполнении автора). В философии я не заходил по времени дальше Делёза и Агамбена, а здесь столько новых для меня имён — Мейясу, Грант, Харауэй, Хуэй, Негарестани... Хаустов — потрясающий рассказчик, битву философских идей переживаешь почти как судьбы персонажей. Искусство тоже играет важную роль — целые главы посвящены, например, "Меланхолии" Ларса фон Триера или группе "Einstürzende Neubauten". С подачи Хаустова я залпом прочитал "Когда мы перестали понимать мир" Бенхамина Лабатута, где факты незаметно переплетаются с художественным вымыслом. Но сейчас не о нём.
Тема агентности в искусстве открылась для меня с новой стороны. Агентность — это способность действовать, и в современной философии она есть далеко не только у человека. В так называемой плоской онтологии в этом нет различия у человека, механизма, стула, камня. К примеру, пьеса Лигети для 100 метрономов — способ выявления агентности каждого метронома. Никогда не знаешь, какой из метрономов замолчит последним, это их действие. Или "I'm sitting in the room" Элвина Люсье — каждая комната по-разному проявляет свою агентность при "одинаковых" входящих звуковых данных. А, скажем, "Микрофония" Штокхаузена неотделима от агентности микрофонов и там-тама, и главная заслуга композитора в обнаружении такого сочетания объектов, предоставлении им права голоса. Это распространяется и на программы — именно агентность программы ORCA так привлекает, программа в полном смысле соавтор каждой сделанной в ней композиции (и, возможно, имеет "контрольный пакет акций", т.е. определяет более 50% от результата). По сути, модный термин "нечеловеческий агент" уже устарел, т.к. в нём происходит акцентуация дуализма, противопоставление человеческим агентам.
Когда я впервые столкнулся с постгуманизмом, он казался мне обидным для человека и гуманизма — нас принижают до каких-то бездушных объектов. Но теперь открывается вторая сторона вопроса — насколько интереснее стали сами объекты! Аналоговый синтезатор уже давно казался мне соавтором, удивительной и непознаваемой коробочкой со звуками. Признание того, что мне это не показалось, пусть и чисто умозрительное (как и вся философия), дает другое отношение к объектам, ещё более равноправное. Не нужно стыдиться, если устройство или исполнитель делает всё за композитора, потому что композитор в этом никогда и не имел преимущественной роли, это всегда партнерство. И в том числе партнерство с теми, кто жили до нас — с Пифагором и его квинтовым строем, Гвидо д'Ареццо и его нотной записью, Бахом и его "Хорошо темперированным клавиром", создателями музыкальных инструментов и т.д. Автор никогда не творит один. Если человек перестанет ощущать себя венцом творения, возможно, он заметит что-то интересное вокруг себя и перестанет принимать это как данность.
Можно ли считать произведения искусства тоже наделёнными агентностью? Симфонии, скажем, Бетховена вовсю действуют и в его отсутствие. Грэм Харман пишет о философе Иэне Гранте, что он "предпочитает модель, в которой мое производство мыслей принадлежит тому же типу, что производство природой сил, видов, животных и цветов". Иначе говоря, идея для Гранта в качестве объекта ничем не хуже живых существ и в той же степени способна "произрастать". Сейчас я много думаю о генеративной симфонии, которая подчинена силе и направлению ветра в разных уголках Земли и каждый день складывается по-разному в зависимости от действия этих природных агентов.