Папенька мой, когда злился, становился настоящий полковник.
- Я, - говорил, - в твои годы был уже зампотех космодрома. На моем счету было миллион сотен тысяч безупречных запусков космических спутников и ракет.
Подразумеваемое «а чего добился ты?» от него получалось как-то особенно обидно.
- Да ладно, - говорю, - па. Не расстраивайся. Я тоже большую часть своей жизни занимался какой-то нахрен никому ненужной ерундой.
И в наступившей тишине становилось слышно, как укоризненно тонко позвякивают его несуществующие ордена.

Первый орден отец не получил за рац.изобретение повышенной важности.
Что-то там связанное с непомерным расходом ракетного топлива. Думал-думал, и сочинил как сэкономить родине лютые миллионы рублей.

Примерно к тому же времени у него в подчинении появился грузинский солдат Бадашвили.
- Не буду мыть полы, - заявил тот. - Это занятие для баб.
- Бадашвили, - сказал отец. - Советская власть стерла условности половых предрассудков: уравняла в праве на труд женщин и мужчин. Она и тебя уравняет, и сотрет: не дури.
- Я - мужчина! Я повешусь, но полы мыть не буду! А вам за меня отвечать!
- Хорошо, мужчина, - согласился отец, и снял ремень. - На, вешайся. Я выйду, чтоб не мешать.
Он вышел. Через час вернулся, забрал ремень, выдал тряпку с ведром.

Спустя месяц отца вызвали к начальнику космодрома и тот сказал:
- Вот твое представление к ордену. А вот заявление на попытку доведения солдата до суицида. Плюс на минус, все рвем: служи, лейтенант.
- И втупил бы ты в коммунизм, - доверительно добавил он. - Не отстанут ведь. Замполит на тебя стучит.

С замполитом была отдельная история. Он вынуждал отца узаконить отношения с советской властью.
- Ты, - говорил, - лейтенант, а все еще комсомолец. Между тем на нашем полигоне дело ленина живет и крепнет с особо неистовой силой: весь офицерский состав - партийный, кроме тебя. Будь коммунистом!
- Ваш коммунизм - это собрания и говорильня, - сопротивлялся отец. - А у меня ракеты и техника безопасности: мне некогда обсуждать единственно и естественно верные решения партии и правительства. Если что-нибудь в моем хозяйстве пойдет не так, оно обязательно бахнет. И дело ленина, конечно, будет жить и крепнуть, но уже без всех нас.

А еще замполит хотел, чтобы он сбрил усы.
- Устав, конечно, не запрещает ношение усов, - говорил он. - Н, в свете вашей беспартийности, они выглядят вызовом всему социалистическому строю. Немедленно сбрить!
- Никак нет. Усы - предмет национальной гордости!
- Тогда да, тогда ладно, - растерянно отвечал замполит, но однажды решил уточнить.
- Ты какой национальности?
- Той самой, - ответил отец - у которой не принято сбривать усы по разным пустякам.

О втором ордене я знаю мало. Все еще шла гонка вооружений. У отца было успешное сверхсрочное внедрение спутниковой системы слежения, а следом - уборка урожая в Ростовской области.

Жуткая жара, перебои с водой. Вернувшись в очередной раз из штаба, отец обнаружил роту пьяной с претензиями и оружием в руках.
Он физически угомонил заводилу, а по возвращении в часть получил уже знакомую схему: вот представление к награждению - вот дело к расследованию, взаимозачет - по нулям.

Потом стукнул девяносто третий год. Зарплата военного была, кажется, долларов сто и те задерживали годами.
Папа сказал, - любовью к Родине семью не накормишь, - бережно упаковал мундир, засунул его в шкаф, достал телогрейку и пошел на рынок торговать ваучерами, пылесосами и всем, что попадалось на глаза.

Наше с ним общение почти всю жизнь строилось по принципу нашла коса на камень.
Слово за слово, потом - годами - паузы молчаливых перемирий.

Но однажды, когда мы на удивление мирно беседовали, папа сказал: ты сейчас не понимаешь, но пока живы родители - очередь к богу кажется длиннее.
Когда его не стало, я понял о чем он говорил: он говорил о том, когда не за кем укрыться от вездесуще пустого и холодного ветра.
Только ты и ветер, между вами больше никого нет.