Ездил в свою деревню. Там один серьезный очень товарищ сказал мне, что скоро весна.
А ведь я ничего такого даже не спрашивал. Я просто орал ему , - незнакомая мне птица коростель, свиристель, выхухоль или кто вы там! Немедленно перестаньте жрать калину! И черноплодная моя рябина - она тоже мерзнет здесь не про вас!

А он такой, - чувак, тэйк ит иси. Релакс. Скоро будет полным-полно жратвы. Скоро - весна.
Ну, я, конечно, тонко намекнул ему снежком, что в жизни бывает всякое. Бывает и такое, что весна, вроде как, пришла. Дон там, допустим, разлился. Например, сердце девичье забилось в восторге чувств - а подойди поближе, так сразу и выяснится, нет, все это было не для тебя.

Но с другой стороны, он абсолютно прав: весна придет.
Только, что проку? Нонче все уже совсем не то, что давече.
Раньше ведь бывало как. Не успеет сойти весь снег, - чу: от половодной реки, через негостеприимные голодные пустые леса, с местных ибиц навстречу человеку доверчиво тянется первый, совсем еще юный рейвер.
Ластится на автобусных остановках. Трется, путается под ногами в сельпо.
Жалобно заглядывает в глаза: во имя Христа и апостола его - Тима Лири, типа - есть чо?

Наши, деревенские их особо не привечали: всех давно достало ночь напролет летящее с реки бум-бум-бум.
- Их песни напрочь лишены мужественности. Ведь они к чему в них призывают? Страшно это все. Страшно... - так шептались мужики, но, будучи встретив - оборванных, перепуганных и на кумарах, особо не лютовали, не трогали. Почитали за грех. Живые, все-таки, божьи твари.

Старые люди говорят, что Последнего Настоящего Рейвера еще в две тысячи восьмом подобрали и выходили смелые сердобольные цыгане из соседней Некрасовки.
Тот оказался по-настоящему смышленным: Вскоре - заговорил. Запил. Женился. Отсидел. Помер.
- Глянь, - умилялись все вокруг, -ты только глянь: все как у людей!

И кто-то обязательно скажет: враки! Так не бывает! Такого не может быть, потому что не может быть никогда!
Да я и сам не раз говорил такое, но, вот же что.
Каждую весну, пятничными ночами, когда сердце предательски щемит под неподъемным грузом напрасно прожитых лет, и от этой смертной боли и тоски никак невозможно ни умереть, ни уснуть, из проносящихся по трассе машин нет-нет, да прилетит какое-нибудь легонькое бум-бум-бум.
А вслед за ним приходит Последний Настоящий Рейвер, садится рядышком на крылечке и начинает свое, - а вот скажи мне. Как же выходит так, - живешь ты. Живешь. Скачешь, полный любви и счастья, весь на рейве, на всем и под всем. А потом- бац, и ты уже строго под землей. Либо крутишься возле нее с пронзительным вопросами: отчего же в этом году не взошел редис, да редька не черна?

- Изыди, - враз онемевшими непослушными губами, с трудом проталкивая застрявший в бронхоспазме воздух, - хриплю ему я.
- Отрекохся... Отче наш... Да святится... Опа-опа-опа-па!! Давай-давай-давай!!! - кричу, что есть духа, я.
И начинаю прыгать: сначала - робко и невысоко, чтоб не развалить позвоночник с крыльцом, но с каждым разом - все выше и выше неба.
Потому что, Настоящий Рейв - это навсегда.