Вечером возле сельпо угрюмый азиат методично выдалбливал барабанные перепонки прохожих. Секрет его молниеносного успеха был прост: самая звонкая в мире лопата, плюс - подмерзшая земля с щебнем у основания фонаря.
- Трудно ему на чужбине. Пытается держаться корней, - сразу понял я. - А впрочем, быть может, наоборот. Рубит, чтоб прощай навсегда. И чтоб не смел - ни плодоносить, ни цвесть.

В самом сельпо отставного вида мужчина ругался с израильской картошкой.
- Ишь ты, гладенькая. Ишь, чистенькая. А громадная! У них, главное, земля рОдит, а у меня, главное, нет!
Картошка, впрочем, молчала: то ли не знала по-русски, а может попросту брезговала отвечать.

В очереди на кассу первой стояла девушка с сильно пьющим младенцем. Тот шиковал. Понабрал себе в коляску всякого: водки, пива и был явно настроен на долгий интересный вечер. Вроде как пел что-то, залихватское, печальное: болять мои раны, товарищь малахольный зароет мое тело на бану…

- А я, между прочим, тоже женщина, и тоже - мать, - сказала девушка, неожиданно вцепившись в меховой воротник мужчины с картошкой. Я вас вперед себя не пущу.
- Да я и не собирался, - вяло оправдывался тот, который действительно, вроде, не собирался.
- Вот и славно, - сказала кассир. - Вы продолжайте, а я пока поменяю ленту.
Двумя мощными ударами она разделала кассовый аппарат на несколько неравных частей. Медленно надела шерстяную жилетку, шарф и шапку и куда-то ушла.

За окном стих звон. Свет фонаря, было, моргнул, но разгорелся снова. И совсем погас.
Навсегда, конечно. Тут, у нас, если что и происходит, то обязательно навсегда.