Свежая осенила мысль, - все-таки, мальчики и девочки такие разные.
Вот, например, говоря о всяком максимальном невезении девочки любят использовать примерно следующую схему:
Живу такая вся умница, красавица. Два кота, три бывших мужа. Добилась, достигла, все сама, все сама. Но, раз в жизни вышла ненакрашенная, непричесанная - в трениках, выбросить пустую бутылку из под водки, ну осталась она после монтажа успешной бутылочной инсталляции, которой вот уже завтра дадут все премии современных искусств и выставят в Лувр.
А там ещё, пока инсталлировали, случилась такая история, что другая бутылка упала сверху. И, бац, - синяк под глазом. Будто бы уже мало в жизни невмещаемых страданий, - этого прыщика под носом и того сломанного ногтя.

И тут, пока она идет по дороге к мусорке, разумеется - кто? Этот же, гад. Стоит весь такой блестящий, загорелый, во фраке, возле роскошной тачки. И эти две сучки крашенные рядом, так и вьются. Одна - вон вообще не отлипает, обнимает, трется выменем — чтоб ей жрать только эклеры и только на ночь.
Вот это, блин, не везёт, так не везёт.

А попробуем представить другое.
Допустим, ты - мальчик. Проснулся ближе к закату жизни и солнца, после пятнадцатилетнего запоя. Думаешь, ну, не. Все. Сколько можно. Все перепробовал: извинялся, исправлялся, уходил в монахи, йоги, даже в единую россию - нюхал, колол, пил. Ничего не помогает, чувство вины не убить, стало быть - пора прикончить себя. Какое чаю попить, только вешаться! - а веревки, разумеется, нет, - в этих трущобах давно уже ничего нет, кроме ободранных прокопченных стен, тараканов и грязного матраса на полу. Нет, ну можно бы, конечно, и фен кинуть в полную ванну, но откуда бы у тебя, змеиное молоко, электричество, вода и фен.

Стало быть, что. Стало быть, следует ползти за веревкой в сельпо, а из всей одежды - почему-то один лишь только фрак, который одолжил когда-то на похороны лучшего друга у другого лучшего друга, да не сумел вернуть. Так вот совпало, пока хоронил одного, не стало и второго.
Удачно, в общем, приоделся, чтоб два раза не вставать.

Ну и идёшь ты весь нарядный и красивый в сельпо. Почему красивый, да потому, что тоже так интересно получилось. Вроде уже десять лет прошло как вывезли в лес, привязали к железной военной кровати с панцирной сеткой и подожгли, а тут - чу- ненастье. Дождь, ветер, шторм. Пламя только и успело спалить веревки , да бороду, пока не смыло в финский залив. А там этот долбанный катер, треклятый его винт. Ладно бы еще отрубило руки, ноги, голову, но, чтоб это? Господи, это-то за что? С тех пор только в танцоры, потому что - танцевать хорошо ничего больше не мешает.
Ещё и рожа после этого костра всегда такая, гладкая, смуглая да румяная, будто каждый божий день не вылезаешь из барбершопа прямо в солярии.

Ну и пришел ты, допустим, в ближайшее сельпо, - а там, за прилавком, нечаянная такая моника-белуч образца девяносто девятого года - , ой, говорит, ой. Я тут всему хозяйка, и веревки у меня есть, но все в багажнике, ещё не разбирали товар. Так уж и быть, пойдемте, продам. Только вы сами все возьмете, там - навалено всего, а у меня - маникюр. Да я покажу.

И пока ты ворочаешь в багажнике мазеррати всякое, сзади тебя обнимают нежные-нежные руки, мол, угадай, кто? А потом, вместе с раздирающей на части болью, прекрасный голос шепчет, - мистер сальери передает тебе привет!
Потому что, твои проблемы с сицилийской мафией еще никто, оказывается, не отменял, а посылать красоток убийц с ножами - это у них сейчас дико модно.

И вот, будучи уже практически мертв, не падая только потому, что убийца все еще создает видимость объятий, ты пытаешься последний раз взглянуть в это холодное небо, которое сулит если не прощение, то хотя бы забытье, но поднять голову нет никаких сил. И когда ты уже спокоен и рад тому, что все получилось именно так, этот ставший таким чужим и незначительным мир неумолимо сворачивается до картинки смутно знакомой когда-то женщины.