На тесном мокром перроне вокруг ржаво дремлющих товарных вагонов толпилась босоногая женщина в палатке системы плащ. Так, мол, и так: сами мы - неместные.
Пока отставали от горящих в поезде документов и украденных денег – дерябнули, а третьего дня все умерли и заболели. Христа ради, простите - подайте на борьбу с кровавым режимом и своевременную оплату налога за пользование биологическими объектами живого мира. Спасибо, дай вам бог здоровья, чтоб вы все сдохли, сердца у вас нет.
- Сердце у нас есть. У нас денег нет, - вяло огрызнулся джинсовый молодой человек.
И, убедительности ради, сиганул мимо турникетов под поезд.

В тихих ночных тенях у выхода с перрона терялась зябкая старушка с ведром цветов.
Ведро цветов – звучало куда лучше, чем выглядело: всем двум букетикам было еще неспело, но уже чахло.
- Почем этот, мать? – строго спросил помятого вида мужчина.
- А этот? А все вместе? Ага. Ага. Давай цветы, бери деньги. Только, мать, слышь? Ты это, ты иди домой отдыхать. Дом у тебя есть? Вот в него иди и там отдыхай.

Старушка рассыпалась в дайтебебогсынокздоровья – словно ее никогда и не было.
Мужчина недоуменно покачал головой. Какое-то время он смотрел то на цветы, то на ближайшую урну.
- Вот и нахера мне они? – неожиданно громко спросил он.

Вокзал был безлюден и пуст. Цветы - молчали. Молчала и урна.
Лишь где-то вдалеке за россыпью привокзальных огней грузно ворочался и виновато вздыхал последний опаздывающий поезд.

Не знаю, не помню.
Одна моя знакомая рассказывала как в ненастье и хворь на ветреном безвозвратном перроне к ней подошел сумасшедший и принялся избавляться от какой-то мучительной мысли.
Ему все время попадались настолько случайные слова, что все сказанное им не умело ничего означать.
Он разозлился и замолчал. Он расстроился и помолчал еще. Он ободряюще улыбнулся и сказал ей, - это ничего.
Вот увидите: однажды правда станет мной.