В поисках идентичности.

Давным-давно, в те времена, когда еще можно было курить в кафе, мы с моим другом Писателем- Андреем, имели обыкновение встречаться там.
Как бы на предмет бесед о высоком. В частности, о судьбах Литературы, которой, ясное дело, полный капец, потому что мы, вместо того, чтоб писать, просиживаем жопы по кафе.

Было в наших с ним встречах и разговорах нечто действительно такое. Настоящее. Наивное. Задушевное, милое, милое.
«Слушай, почитал тут Акутагаву, так Федор наш Михайлович, если сравнить, оказывается, рубаха-парень, беззаботный душка и балагур»
«А этот, которого ты посоветовал… Как его, Барт? Так вот, все твои философы, начиная от структурализма и заканчивая трансгуманизмом, я даже и не знаю, как сказать. Вот в детстве у нас была коза, звали Дашкой. Большую часть козлиной своей жизни она проводила в загоне. Что-то там жевала, отрыгивала. Потом снова жевала извергнутое, и опять… Да-да. Очень похоже на мыслительные процессы этих всех ребят.
Только Дашка по итогу давала не симулякров дискурса, а очень вкусное и полезное молоко.»
«Что говоришь, Пелевин? Не смеши. По сути - это просто такая очень длинная надпись на заборе: «на заборе не писать!»
Который том подряд, одно и тоже, все думает, печется бедолага о том, как бы позатейливей убедить всех, что думать нельзя. И, что никого, ни в чем не следует убеждать»

За такими разговорами мы выпивали чайник другой чаю, выкуривали по полпачки сигарет и отправлялись куда-нибудь на дно жизни, в самые грязные и отбитые кабаки и притоны.
Зачем, а бог его весть?
Мотивы Андрея, в силу моей привычки не лезть к людям в душу, были известны в основном из милицейских протоколов: «устроил драку в ресторане, сломал два стола и надкусил ухо охраннику, предварительно отказавшись оплачивать счет. Заявляет, что свершил все вышеупомянутое в поисках национальной идентичности и сборе жизненного материала для писательской деятельности».
Со мной все было еще проще, терминальная стадия синдрома Мартина Идена требовала беспамятства и барагоза.

Так вот, однажды, уже почти допив чай, мы разговорились об киноискусстве.
- А официантка-то наша, глянь. Вылитая Кира-Найтли. - сказал Андрей.
- Имена людей от которых ты передаешь мне приветы ничего для меня не значат. Проще говоря, кто это такая? - говорю я.
- Да как же, - удивился Андрей. - Она же вот снималась в этом, как его. Ну или в другом как его, тоже все знают. Оскара ей еще дали. Или хотели дать.
- Я бы, - говорю, - таким кирам Оскара не дал. Не красавица, да и харизмы ноль. Ну что, счет и пошли? Кстати, о счетах. Друг мой, у меня есть к тебе претензия: ты совсем ошалел от своей сраной москвы и прочего стремления к европейскому образу жизни. Чаевые в десять процентов - это издевательство и гребаный стыд. Нет, не перебивай, а слушай меня сюда: мы просидели три часа и насидели дай бог на тысячу. Получается, человек старался, улыбался и прыгал вокруг нас за сто рублей? У официанток зарплата - слезки. Единственный способ заработать - обсчитать клиента, либо получить чаевые. Нет, даже и не пытайся начинать, мол, это их работа, не нравится - пусть уходят.
Давай попробуем испытать нечто похожее на человеческое понимание и сочувствие: мы находимся в родном сто первом километре. Для женщин социальный лифт здесь идет с двумя, а то и тремя пересадками и двигается строго в горизонтали. Если в твоих москвах еще можно насосать на шикарную жизнь, тут светит только зыбкая возможность впахивать за сносное существование.
Хватит ржать, да, я не только социал-анархист, но
и яростный феминист: а кто же доверит заниматься бабам борьбой за женские права, что они там, бестолочи, наборят?!

↓↓↓