Самодержавие – это анархия

Последние три года я много читал и писал про историю западноевропейских политических институтов, часто в сравнении их с российскими. Это направление для меня задал Бертран де Жувенель – малоизвестный философ, который интерпретировал модерн (с его революциями и демократизациями!) как эпоху прогрессирующей политической централизации. Вопрос, который в связи с этим меня заинтересовал: как разные политические культуры справлялись с модернизацией государственного управления, позволяющей им выживать в высококонкурентной геополитической среде Нового времени. Рабочая гипотеза была такая: государства Ивана Грозного, Петра I и Иосифа Сталина компенсировали свои институциональные недостатки большей централизацией, чем их европейские коллеги.

Эта тема заинтересовала не только меня. В 2023 году вышла книга «Русское самовластие. Власть и её границы, 1462–1917 гг.» Сергея Сергеева. Этот историк также использует оптику Жувенеля (и Фурсова): царская власть усиливалась при поддержке «стремяг», подрывая автономию элит. Каждая их итерация всё сильнее отрывалась от земли и инкорпорировалась в государство: бояре, дворяне и наконец чиновники. Сергеев сверяет государственное строительство русских царей с их европейскими современниками и находит у первых больше насилия над элитами. Объясняет он это по Веберу: европейская монархия изначально складывалась как сословно-правовая, российская – как патриархально-патримониальная. В первом случае у монарха с регионами и сословиями были правовые отношения, и часть их конфликтов решалась в судах и парламентах. Напротив, русский самодержец относился к элитам как к лично ответственным перед ним слугам, исполняющим его поручения. Казалось бы, такой «хозяйственнический» подход мог быть более продуктивным.

Однако, говорит Сергеев, деспотическая власть государя не обязательно конвертируется в инфраструктурную власть государства. Это хорошо показал историк Кирилл Соловьёв в своей книге «Хозяин земли русской? Самодержавие и бюрократия в эпоху модерна». Российский император имел невиданную для европейских монархов свободу нарушать чужие права и свои законы, что в теории делало администрирование более быстрым и гибким. На практике же неформальный стиль управления (и недоверие к подчинённым) препятствовали созданию единой правительственной вертикали и упорядоченного законодательного процесса. Учитывая также неполную информированность царя, это приводило к тому, что отдельные ведомства и частные лица в индивидуальном порядке лоббировали свои интересы – часто в ущерб друг другу, а заодно и государству в целом. Короче говоря, своеволие мешало работе сложной многоуровневой системы, построенной на формальных правилах и принципе делегирования полномочий.

Профессиональная бюрократия стала формироваться лишь в 19 веке. До этого столице приходилось мириться с существенной автономией провинциальных элит, осуществляющих административные и судебные функции, де-юре принадлежащие государству. Европейской коммуникационной инновацией стал парламент – место, где верховный правитель обращался за финансовой, административной или военной помощью к представителям корпоративных интересов. Такой тип взаимоотношений не предполагал равенства сторон, но подразумевал доверие между ними. Там где этого не было, приходилось полагаться исключительно на военно-административные мероприятия, а они 1) долгое время были технически и финансово недоступны, 2) усугубляли недоверие к государству у одних элит и 3) осуществлялись руками других. Не имея общего консенсуса в рядах элит и институтов, позволяющих озвучивать претензии и решать конфликты, модернизирующееся государство становилось неустойчивым. Каким бы жёстким и централизованным оно на первый взгляд ни казалось.