Кто противостоит тирании?

У Ханны Арендт много известных философских трудов, но «Vita activa, или О деятельной жизни», пожалуй, наиболее фундаментальный и амбициозный. Там она бросает вызов европейской интеллектуальной традиции, в том числе политической. Модерн с его революциями и демократическими реформами Арендт, как это ни парадоксально, нарекает эпохой забвения подлинной политики. Её утраченный идеал находится в древнегреческом полисе, где свободные люди принимают политические решения в условиях равенства и недоминации друг над другом. Неравенство и отношение господства оставлено для частной сферы домохозяйства, где подчиняются приказам.

Понимание власти у Арендт также связано с её противопоставлением политики полиса и домашнего управления. Отдельный человек обладает определённым количеством ресурсов под личным контролем и может распоряжаться более слабыми, совершая над ними насилие (violence). Однако возможности к насильственному навязыванию своей воли у господина, каким бы богатым, сильным и вооружённым он ни был, количественно и качественно ограничены. Всех не проконтролируешь! Напротив, власть (power) носит коллективный характер, имея больший потенциал к расширению, когда свободные люди действуют сообща. Лидер может монополизировать общие усилия, но лишь до тех пор, пока его поддерживают.

Что же не так с модерной политикой? По мнению Арендт, современная демократия масштабирует отношение родитель-ребёнок/господин-слуга на всё государство, которое при помощи бюрократического аппарата «заботится» о своих многочисленных гражданах. Де-юре свободных, де-факто зависимых, обязанных подчиняться верховной власти – как женщины, дети и рабы, принадлежавшие отцу семейства в древности. Политика сводится к хозяйствованию, а граждане в равной степени отказываются от свободы в пользу гарантий безопасности от гоббсовского левиафана, обладающего правом повелевать.

Я думаю, Арендт излишне драматизирует произошедшие перемены. Политика в описанном ею античном полисе имела форму прямой демократии, где равные и свободные коллективно принимали решения, в том числе за нижестоящих. Модерный «полис» имеет форму представительной демократии, где меньшинство политиков свободны принимать решения от лица большинства граждан, обязанных подчиняться. Здесь нет перехода от свободы к деспотии: люди, занимающиеся политикой, по-прежнему принадлежат к сообществу равных, вольных повелевать всеми остальными. Гражданами лишь «на бумаге».

В чём, как мне кажется, интуиция Арендт верна, так это в условном разграничении власти-как-союза-равных (power) и власти-как-подчинения (violence). Рискну утверждать, что это различие фундаментально для европейской политической культуры, которая по сути своей является аристократической в широком смысле этого слова. За неприятием тирании одного стоит согласие в вопросах права немногих. Исторический социолог ревизионистского толка Рикардо Дюшен дал этому типу взаимоотношений подходящее наименование – аристократический эгалитаризм. От степных завоевателей Европы до отцов-основателей США.

Роберт Михельс утверждал, что при любой форме правления реальная власть принадлежит «олигархии», то есть организованному меньшинству, обладающему ресурсами, информацией, авторитетом etc. Абсолютная монархия – это ведь не только король, но также его родственники, придворные, чиновники, местная знать. Всюду от характера элитных взаимоотношений и признания за верховной властью легитимности зависит, насколько добросовестно будут исполнять приказы и подчиняться законам. Насилие допустимо против несанкционированных возмутителей порядка, с соратниками же лучше договариваться. Если в их рядах согласие об общих нормах, могуществу и стабильности режима позавидует деспот с армией рабов, на которых на деле нельзя положиться.