икона и лопата

В первый день мартовской командировки в Москву весь маршрут сам собой сложился вокруг Ордынки. Я увидела храм и не смогла пройти мимо.

Конечно, потому что он напомнил мне псково-новгородскую и владимиро-суздальскую архитектуру. Но исполнен был, очевидно, гораздо позже.

Действительно, Алексей Щусев при его проектировании опирался на древнерусское зодчество.

И сердце повело внутрь.

Оказалось, что росписи выполнены Михаилом Нестеровым.

Вообще, идеологом Марфо-Мариинской обители была княгиня Елизавета Фёдоровна. Именно она настояла: в храме должно быть как можно больше белых фонов и минимум декора. Щусев хотел согласовать архитектуру и росписи, стилизовав их под древнерусские фрески.

Перед Нестеровым стояла сложная задача, ведь сам художник хотел выработать собственный стиль — уйти от преследующего влияния Васнецова, найти своё.

Отдельное внимание — технике. Нестеров работал в инновационной для того времени манере монументальной росписи: живопись жидким стеклом. Благодаря этому колорит остался насыщенным и сейчас. Фрески не выцвели и не осыпались.

В итоге получилась церковь, где русский модерн и неорусский стиль были сделаны в духе своего времени и согласно воле художника.

Бронзовая скульптура для обучения иглоукалыванию. Китай, XI век.

Сделана по указу императора для студентов медицины. Таких было всего несколько. Одна из них — в Петербурге.

Вся её поверхность просверлена — каждая ёмкость соответствует своей энергетической точке.

Экзамен выглядел так. Отверстия наполняли ртутью, разведённой с киноварью, или другой красной жидкостью, и обмазывали воском. Ученик должен был с первого раза попасть иглой в заданную точку — так точно, чтобы оттуда вытекла жидкость.

Замечательная экспозиция в галерее szena. Как приятно по ней блуждать — сердцу и глазу. Возможность оказаться в небольшом саду посреди мрачного декабря.

В римской работе с греческого оригинала 4 в. до н. э. Эрот изображён в виде подростка, тело которого уже приобрело некоторую угловатость, но ещё не утратило детской мягкости форм. В том возрасте (ему 10), когда сердце не подтверждено страстям. Оно способно только на стремительную шутку: выпустить стрелу. Он ещё не знает, как сердце может страдать — поэтому стреляет.

Ощущение, что смотришь не на «произведение искусства», а на свидетельство. Если бы не было религиозного сознания не было бы таких шедевров. Скульптор думает о боге, а не о тех, кто будет на это смотреть.

У Торвальдсена же идеальная форма, безупречная техника. Это хорошо, но не более того. Тогда была религия, а после сюжет. Прекрасная, но литературная иллюстрация.

«Семена» арт-группы ПРОВМЫЗА на Cosmoscow были одними из. А в купольном пространстве Левашовского, они стали сакральным объектом.

Эта работа совершает важный жест — она де-романтизирует архетип Мадонны. Перед нами не благостная мать, а тело-глыба, несущее на себе бремя связей. Это попытка создать неидеализированный, пост-религиозный канон, где материнство лишено пафоса и показано как биологический и социальный факт.

Меня в этой работе одновременно и пугает, и притягивает, что в «коллективном теле» нет индивидуальности. Дети — просто придатки, единая масса, подчинённая общей форме. Это очень трезвый и даже жуткий взгляд на материнство как на биологическую фатальность, а не на сентиментальную историю. Родство не как мистическая связь, а как непреложный закон природы, одновременно безличный и прекрасный в своей суровой необходимости. Это радикальный уход от гуманистической традиции к чему-то до-личному и архаичному, где индивидуальность растворена в родовом теле.

Работа говорит не о любви, а о неотвратимой физической связи, тяжелой, как камень, и такой же естественной. Странное освобождение — признание, что некоторые связи существуют помимо наших чувств к ним.

Забытое словосочетание — корабельная роща — было введено при Петре I, и обозначало лесные массивы, предназначенные для нужд отечественного кораблестроения. Вырубка леса каралась каторжными работами вплоть до смерти. При появлении металлических флотов корабельные рощи пришли в упадок и перестали быть священными, становясь элементом нерегулируемого хозяйствования с многочисленными порубками. Ко всему прочему, конкретно изображённая корабельная роща — налюбленное место Ивана Шишкина, близ его родной Елабуги (где с XVIII века как раз велась заготовка мачтовых сосен), которое он многократно посещал и живописал, знал её воздух и свет. «Корабельная роща» (1898) стала своеобразным завещанием, одной из последних и самых крупных работ мастера. Если смотреть на работу художника как на отношение к изображаемым местам, пространству живописного ощущения, а не просто конкретику растительного разнообразия, то в пейзаже можно увидеть целый объём русской истории и философское высказывание. Смерть и жизнь, вековая усталость деревьев — которые даже упираются в верхний край холста, уходя за художественное пространство — и полёт бабочек-однодневок, обмелевший пруд и совсем юные деревца. Она эпична, и вместе с тем ни к чему не обязывающая.